Эбби никогда не обольщалась, что растить ребенка одной будет легко, но она даже представить себе не могла, насколько тяжело окажется все время покидать Миранду. Их жизнь состояла из постоянных прощаний: Эбби снова надо бежать на собрание или собирать материал для новой статьи, а вот близится очередной крайний срок. Здесь было почти так же плохо, как в Нью-Йорке. Они с дочерью могли побыть по-настоящему вместе только в выходные или по вечерам, когда миссис Фрейн уходила домой (она снимала квартиру в двух кварталах от них). Тогда они валялись на широкой кровати Эбби и допоздна болтали обо всем на свете. Эбби заплетала Миранде косички или негромко читала вслух. И ничего не доставляло ей большей радости, чем эти часы.

Но сегодня у нее было всего несколько минут, чтобы наглядеться на Миранду, послушать, как у дочери прошел день, — и вот уже пора бежать обратно в офис. Эбби погладила дочку по плечу и собралась уходить.

— Мам, пока, — улыбнулась Миранда и тут же потянулась к книжке о маленькой девочке и ее домашнем хамелеоне.

— Эбби, подождите минутку, — спохватилась миссис Фрейн. — Я совсем забыла. Вам звонил мужчина из Нью-Йорка. Сказал, что его зовут Ник, и он всего лишь хотел поздороваться и узнать, как вы с Мирандой поживаете.

— Доктор Ник? — Девочка вопросительно взглянула на мать, и та кивнула в ответ.

Ник Келлехер оставил несколько сообщений на автоответчике с тех пор, как они сюда переехали, пару раз они с Эбби поболтали, рассказывая друг другу последние новости, и слегка пофлиртовали, но она никогда не подавала ему надежды и даже не намекала на то, что он может ей нравиться. А он все равно продолжал звонить.

— У него довольно приятный голос, — заметила миссис Фрейн.

— Он и сам довольно приятный человек, — ответила Эбби и повернулась к двери, резко обрывая разговор. — Увидимся вечером, — попрощалась она до того, как Миранда или миссис Фрейн успели хоть что-то сказать о Нике.

Возвращаясь в офис — небо уже начинало темнеть, наступал мягкий майский вечер, и рабочий день подошел к концу, но только не для нее, — Эбби неожиданно свернула в парк. Конечно, ей надо было спешить в редакцию, но она напомнила себе, что история, которую ей предложили записать, история Мартина Рейфила и женщины по имени Клэр, может оказаться для «Леджер» важнее, чем ее присутствие в кабинете. Как он сказал — история любви?

Эбби выбрала скамейку рядом с беседкой — не слишком близко, чтобы не показаться навязчивой, но и не слишком далеко, в самый раз, чтобы незаметно понаблюдать за… За чем? Воссоединением? Свиданием? Открытая со всех сторон и более чем старомодная беседка выглядела явно неподходящим местом для чего-то неприличного. Но может быть именно поэтому они ее и выбрали? Кому придет в голову, что два человека, встречающиеся в самом публичном месте города, пытаются что-то скрыть? Только сейчас Эбби поняла, как мало она обращала внимания на эту беседку раньше. Беседка просто была. У Эбби никогда не возникало желания поближе рассмотреть ее изящную архитектуру: белые восьмиугольники — она специально сосчитала углы, — из которых состояли невысокие стены, или остроконечную крышу, стремящуюся к вечернему небу. На вид это было довольно легкомысленное и ничем не примечательное строение, но, как оказалось, оно значило очень много, по крайней мере, для двух человек.

Эбби откинулась на спинку скамейки и начала поглядывать по сторонам. Сперва она увидела крупную пожилую женщину, в кардигане, с чересчур ярким макияжем, и взмолилась, чтобы та не оказалась Клэр. Ее опасения были напрасны — женщина прошла мимо. «Слава богу», — подумала Эбби. Затем другая женщина, рыжеволосая, довольно симпатичная, в спортивном костюме для бега, зашла в беседку и устроилась на скамейке, но она выглядела слишком молодо, чтобы встречаться с Мартином пятьдесят лет. Через некоторое время к ней присоединились две подруги, обе в спортивных костюмах. Вскоре все трое встали, сделали несколько упражнений, чтобы разогреть мышцы, и убежали. Больше никто к беседке не подходил.

Одновременно зажглись все уличные фонари вокруг парка, а через несколько секунд вспыхнули старинные светильники вдоль дорожек. Сразу же возникла удивительно уютная и немного волшебная атмосфера. Таким был весь Лонгвуд-Фолс: во многих смыслах идиллический, безопасный и родной, очень живописный, полный зелени, маленьких водоемов и извилистых дорог, окруженных невысокими изгородями. Но все же этого было недостаточно, чтобы удержать Эбби здесь. Как и многие из ее друзей, летом после окончания старшей школы [2] Эбби Рестон безо всяких сожалений села в поезд, направляющийся на юг, и умчалась в Нью-Йорк.

А теперь она вернулась. Когда прошлой осенью внезапно умер от инфаркта ее отец, Эбби приехала домой на похороны, чтобы поддержать маму. Она привезла с собой Миранду и домработницу — и несколько дней превратились в несколько недель. В конце концов, она решила остаться в родном городе, заняла пост редактора в газете «Леджер», освободившийся после смерти отца, устроила на новом месте дочку и даже домработницу, которой, впрочем, все равно не нравился Лонгвуд-Фолс — слишком уж он отличался от того, к чему она привыкла. Коллеги Эбби говорили, что она работает чересчур много, и, конечно, они были правы. Просто у нее пока не получалось до конца приспособиться к темпу жизни в маленьком городе. В манхэттенском журнале женской моды, где она работала редактором отдела, им нередко приходилось засиживаться до полуночи, причем это было своеобразной расплатой за сумасшедшие вечеринки с их изнуряющей атмосферой, пиццей и вином, жалобами и истощением. Миссис Фрейн часто допоздна сидела с Мирандой, так что Эбби приходилось вызывать ей такси и отправлять домой глубокой ночью.

— Вы работаете слишком много, — непременно заявляла миссис Фрейн, набрасывая на плечи пальто.

Позже Эбби не раз слышала эти слова от множества других людей. Но подобное отношение к работе было у нее в крови. Эта черта характера досталась ей от отца, и порой, сидя за массивным березовым столом, за которым Том Рестон провел последние сорок лет жизни, она не могла не думать о том, что отцу, как и ей, дни, заполненные размеренной деятельностью и проходившие в тщательном подборе материала, приносили успокоение и моральное удовлетворение.