Германия. Свой среди своих - Мосьпанов Анна

Сразу скажу, что язык не давался. И я его не любила. Меня убивали артикли, убивало дикое количество исключений. Убивало все.

В общей сложности я учила язык десять месяцев. На разных курсах. Пока в какой-то момент не поняла, что единственная возможность начать говорить — это просто говорить. Как угодно. С ошибками, с блеяньем и мычанием, запинаясь и умирая от стеснения, но говорить.

Очень помогло то, что в моей семье совершенно никто не говорил по-немецки. И я была единственным вменяемым человеком, способным хоть как-то общаться с чиновниками, решать проблемы с квартирой, ходить по врачам. Выхода особого не было, поэтому, достаточно быстро уяснив, что на английском я могу общаться с весьма ограниченным кругом лиц (обычно это врачи или адвокаты), шла напролом. Из серии «А ты ляпай, но уверенно. Тогда это называется точка зрения!».

Вот у меня и была своя точка зрения на немецкий язык, разительно отличающаяся от той, которой придерживаются аборигены. То есть это был какой-то мой собственный немецкий, порой дикий, без артиклей и времен, с жестикуляцией, которой бы позавидовал Марсель Марсо, и с отчаянной радостью от того, что тебя хоть как-то понимают.

Очень помогло то, что в первые годы у нас не было «русского телевидения». За счет этого произошло реальное погружение в язык, когда хочется смотреть хоть что-нибудь, чтобы не быть в информационной изоляции, а ни черта не понимаешь. Я смотрела дневные сериалы для домохозяек. Они хороши тем, что всю серию можно описать в трех предложениях. А действие озвучивается на разные лады с применением приема «перевод прямой речи в косвенную».

Выглядит это так:

Мария — подруге: «Я изменила Хансу».

Подруга — своему мужу (по большому секрету): «Ты знаешь, Мария сказала, что она изменила Хансу».

Муж подруги — Хансу (за кружкой пива, по большому секрету и во имя нерушимой мужской дружбы): «Ты знаешь, Хельга сказала, что Мария сказала ей, что она изменила Хансу. То есть тебе!»

Ханс — кружке пива: «Мария изменила мне?! Хансу?!!»

Круг замкнулся. 45 минут прошли. Думаю, что так можно научить даже умственно отсталого. Если при этом еще и показывается, как Мария изменила Хансу, то визуальный ряд накладывается на акустический, а подкорочка-то все впитывает.

Даже если вы приехали на короткий срок, у вас будет неоспоримое преимущество, когда вы сможете выучить хотя бы несколько самых простеньких фраз, позволяющих вести незатейливый диалог на языке. Поверьте, это кардинально меняет качество знакомства со страной. Что уж говорить о тех, кто приехал, чтобы влиться в чужую культуру надолго?

Кстати, таких вот несчастных, не удосужившихся, прожив в Германии порой не просто годы, но и десятилетия, выучить немецкий хотя бы на минимальном уровне, не так уж и мало. В основном это женщины — выходцы из мусульманских стран, никогда не работавшие и проводящие жизнь, по сути, за закрытыми дверями.

Помню одну встречу в продуктовом магазине, потрясшую меня до глубины души. Дело было перед какими-то праздниками, и в магазине было полно народу.

— Bitte… Wieviel kostet? [1] Bitte…

Кто-то робко тронул меня за рукав. Я обернулась. Передо мной стояла полная пожилая мусульманка. Голубое пальто до пят. Серый платок, покрывающий голову. На лбу и на внешней стороне ладоней — следы затейливой татуировки. Кончики пальцев — темно-ржавого цвета. Скорее всего, это была хна. Впрочем, я не специалист.

Увидев, что я улыбнулась и жду вопроса, женщина показала татуированной рукой на витрину. Там — упаковки замороженных овощей. Судя по движению руки, ее интересовала спаржа.

Я-то, грешным делом, решила, что она без очков не видит.

— Два девяносто девять, — говорю.

Женщина беспомощно улыбнулась и посмотрела на меня как-то странно, несколько заискивающе.

Я достала спаржу и подала ей. Та посмотрела на ценник очень внимательно, не отрываясь. И выражение лица у нее в этот момент было такое, словно ей пришлось разбирать египетские иероглифы.

— Wieviel? [2] — спрашивает она еще раз. Причем спрашивает настолько неуверенно, что создается впечатление, что это единственное слово, которое она может произнести. В смысле, сколько?

Я зачем-то повторила, но женщина мотнула головой и подняла вверх руку с растопыренными пальцами. Сколько? Один? Два? Три?

До меня наконец дошло. Но не верится, не верится, что в двадцать первом веке человек может не только не уметь читать, но и не знать цифр. Показала на пальцах. Она благодарно улыбнулась, поправила платок и пошла к кассе.

За нашим диалогом, если только подобное общение можно так назвать, наблюдала знакомая продавщица, раскладывающая молочные продукты на соседних полках. Когда я проходила мимо, она тихонечко прошептала:

— Она всегда с мужем ходила сюда. Или с дочерью. Ни разу ее одну не видела. Все думала, чего это они вместе ходят, как близнецы. По-моему, они из Алжира или из Марокко, не помню. Лет двадцать-двадцать пять как в Германию приехали. А вчера мне коллега сказала — она в соседнем доме живет, знает эту семью — что у мужа ее инфаркт неделю назад случился. Обширный. Она как раз скорую и вызывала. Теперь не знают, выживет ли. Дочь в больнице все время сидит. А она-то, жена, видать и грамоты не знает…