Сокровища Валькирии (Книга 1)

6

Русинов вошел в крытый двор, поднялся по ступеням - изба стояла на высоком подклете - и, оглянув-шись на широченную поветь, слегка обомлел. У дверей завозни стоял новенький ярко-оранжевый дельтаплан с двигателем за пилотской кабиной. Вещь эта была здесь неуместной, нереальной, существующей автономно от дома и его хозяина. Русинов не удержался и подошел пощупать. Красивый профиль крыла по размаху в аккурат соответствовал размеру двери, видимо, недавно расширенной. Мягкое сиденье в люльке-кабине рассчитано на двух человек и настолько притягивало, что хотелось забраться и посидеть под этим солнечным полотнищем над головой.
– Ты, случайно, летать на нем не умеешь?- Петр Григорьевич появился опять неожиданно.
– Нет, не умею,- признался Русинов.
– Жалко... Кто ни приедет- все не умеют,- пожаловался он.- Купил вот, теперь стоит. А ребята не скоро приедут...
– Какие ребята?
– Да те, что обещали летать научить! Сам попробовал зимой - взлетать взлетаю, а сесть не могу. Чуть крыло не сломал, стойку вон погнул слегка.
– Сколько же стоит такая игрушка?- спросил Русинов.
– А!- отмахнулся тот.- Две с половиной тысячи зелеными, недорого. Машина нынче дороже. Мою машину видел?
– Нет!
– Внизу там, во дворе, стоит,- пасечник постучал сапогом по полу,"патруль-нисан" называется...
– "Патроль-нисан"?
– Или так как-то,- отмахнулся он и засмеялся счастливо.- Знаешь сколько отдал? Тридцать пять! И тысячу, чтоб ко мне сюда пригнали. Во как!
– Ну?!
– Да, рыбачок! Зато теперь красота!
– Ты, Петр Григорьевич, миллионер!
– похвалил Русинов без всякого умысла.Богато живешь!
– Если ограбить собрался, так предупреждаю: ничего не получится,- весело предупредил он.- Пробовали уже...
– Бог с тобой, Петр Григорьевич!
– смутился Русинов.- Я не грабитель.
– А что ты там у забора мараковал?
– вдруг с хитринкой спросил пчеловод.Что за хреновину проверял?
– У забора?
– Ну, у забора. Пока я в бане был.
– А! Удочку делал!
– будто бы вспомнил Русинов.
– Интересная удочка...
– Я тебе потом покажу,- пообещал он.- На крупную рыбу. Новейшее изобретение. Запатентовано в семидесяти странах мира. Магнитная.
– А наживка какая?
– Грецкие орехи. Он пожевал губами, пощурился, ломая мохнатые брови, и рассмеялся: - Да! Чудес на свете много навыдумывали! Вот, например, самолет. Железяка, а летает!
– Зачем тебе самолет?- не скрывая удивления, спросил Русинов.
– Как зачем? Зимой за хлебом летать!
– Он приобнял гостя и повлек к двери избы.- Пошли, ухи похлебаешь. Из хариуса! Час туда, час назад, и я на неделю с хлебом. Свой-то я не пеку, лень. Изба Петра Григорьевича представляла собой музей или выставку декоративного и прикладного творчества. Этот человек, словно истосковавшись смертельной тоской по работе, неутомимо выстругивал, вырезал, вытачивал что-то: помещение было уставлено деревянными скульптурами и столбами самой невероятной конфигурации и формы. На стенах висели какие-то странные маски-коряги анфас и в профиль. Из корней он вырезал кроны деревьев, а из витых, скрученных в спирали колец или вообще клубков он делал причудливых змей. Больше всего притягивали внимание и возбуждали воображение столбы, лес столбов! В каждом умещались все стили от классики до модерна. Петр Григорьевич словно задался целью разрушить всякую школу и форму, лишить их внутренней гармонии, симметрии и смысла, наполнив динамикой и стихией. Он творил во имя творчества, создавал во имя удовлетворения своего порыва. Однако странным образом в этом нагромождении и хаосе возникала какая-то особенная, стихийная сила гармонии, никогда не виданной и будоражащей воображение. Его творчество не укладывалось ни в какие каноны, но оно было каким-то древним, словно из сказки либо сна-откровения. Посредине избы стоял незаконченный столбик, который словно вырастал из двухметрового бревна и кучи щепок. Из всех инструментов у него было полуразбитое долото, топор без топорища и молоток. Петр Григорьевич усадил гостя за стол, где дымилась в миске золотистая уха. На белой скатерти все приборы и причиндалы были деревянные, сделанные с любовью и старанием. Сам же встал к столбу и уже застучал, брызгая щепой. Над деревянной кроватью во всю стену висел настоящий шедевр: ковер из огромной растянутой и выделанной бычьей шкуры. На золотистой коже тончайшими сыромятными ремешками был вышит осенний уральский пейзаж. Русинов специально подошел поближе, чтобы посмотреть, не написан ли он маслом. Нет! Он был выполнен шитьем, с поразительным вкусом и чувством материала. А Петр Григорьевич между тем стучал молотком и балагурил. Он как бы пропускал мимо интерес и удивление Русинова, а может быть, привык к этому.
– Ты пока перекуси. Уха - легкая пища. А потом мы с тобой накроем стол и посидим как следует. Я тебя медовушкой угощу. Такой ты сроду не пивал. И мы с тобой поговорим всласть. Я хоть и один живу, а без людей не могу. Вот скоро опять ребята наедут!
– Какие ребята?
– между делом спросил Русинов, хлебая уху.
– А всякие! Их сюда медом тянет!
– засмеялся.- Рыбаки, туристы, скалолазы. И тарелочники опять приедут!
– Тарелочники?
– Ага! Они в горах неопознанные объекты опознают! Тут у нас их много всяких летает,- с удовольствием объяснил пчеловод.- Обещали и меня научить летать, я уж и взлетно-посадочную площадку подготовил. Аэродром! И эти приедут, снеговики. Которые снежного человека караулят. В прошлом году так сфотографировали даже. Здоровый мужик, метра три будет, волосатый, а на лицо - дитя дитем.
– И снежный человек у вас есть?
– полушутя спросил Русинов.
– А! Кого тут только нет!
– отмахнулся ваятель.- Всякой твари по паре. Ноев ковчег, да и все! Место такое! Ты вот говоришь, миллионер я... А я ведь копейки не зарабатываю, пчелы кормят. Они же у меня видел какого размера?
– Не видел...
– Посмотри!.. Они же - во! В полпальца, как шершни,- показал Петр Григорьевич.- Их ни ветер, ни мороз не берет. Кругом пчела квелая, болезненная, а у меня- хоть бы что. Сколько она за раз меда тащит? А-а!.. В пять раз больше, чем простая. Если бы я стал мед сливать в свою речку до Камы бы воду подсластил! Пей - не хочу! Через час пчеловод повел его в баню- крепкую, из толстенных бревен. Берендеевский теремок, а не баня!
– Сам рубил?
– спросил Русинов.
– А то!.. Заходи! В бане стоял огненный зной, огромная каменка исходила жаром. Русинов париться любил и в бане толк знал. Сели на полок потеть, Петр Григорьевич не унимался с рассказами. Видимо, он был выдумщик, фантазер и умопомрачительный романтик; все это чудесным образом уживалось в нем с практичностью, мастеровитостью и рассудительностью. Он и в бане-то без работы сидеть не мог- перевязал потуже распаренный веник, спохватившись, вычистил, выскоблил и отмыл широченную лавку, и так чистую, желтую, словно покрытую воском.
– А ты родом-то отсюда?
– спросил Русинов.
– Родом? Нет!
– засмеялся он.- Я из-за хребта родом, из Красноярского края. Здесь только двенадцатый год. Пришел на это место, упал в траву и сразу решил - буду здесь жить. Сколько времени потерял зря! В Казахстане пятнадцать лет ни за что ни про что. Поездил я по земле, да... За двадцать лет актерской жизни сменил двадцать театров!
– Ты что же, Петр Григорьевич, актер, что ли?
– удивился Русинов.
– Был актер,- вздохнул он.- В кино снимался... Не видел меня в кино? "Дубровский", "Железный мост", "На семи ветрах"?
– Нет,- смутился Русинов, стараясь припомнить, видел ли такие фильмы, не вспомнил...
– И хорошо, что нет,- обрадовался Петр Григорьевич.- А то меня узнают, а мне так стыдно становится. Чем я занимался? Эх!.. Они парились с остервенением, лихостью и заводным азартом. Жар перехватывал дыхание - он говорил; ледяная вода в реке останавливала сердце - он говорил! Из сказочника-простачка он превращался в философа, тонкого знатока психологии, творческой природы человека. А после бани и богатого стола с медовухой Петр Григорьевич вдруг принес гитару и запел песни собственного сочинения.
– Хочешь, про твою Москву спою?- вдруг спросил он.- Зимой в Москву ездил и сочинил потом. У Русинова надолго застряла строчка из этой песни- "Ну что с тобой, сударыня-Москва?"... Наутро он проснулся от разговоров за окном: Петр Григорьевич опохмелял шофера лесовоза. За один неполный день этот пчеловод, актер и философ окончательно его покорил, однако на трезвую голову Русинов вспомнил, что не отдыхать сюда приехал, не рассказы слушать и наслаждаться общением. Надо было работать - определить границы площади "перекрестка", отыскать ее центр и таким образом определить очертания древнего арийского города. По предположению Русинова, кольцевой город не мог выходить за обережный круг размагниченного пространства. Возможно, за его пределы изгонялись нарушители закона, изгои, и отсюда произошла традиция выселок, когда из общины убирали пьяниц, дебоширов и бездельников. Лишь после рекогносцировки местности можно было начинать раскопки, чтобы подсечь похороненный под мореной культурный слой. Если выводы не подтвердятся, придется уезжать из этого благодатного места, искать дорогу к истокам Печоры: следующий мощный "перекресток" был в том районе. И так до осени, до встречи Инги Чурбановой и Данилы-мастера.

*** Когда-то еще в шестидесятых годах Институт отказался от идеи поиска кладов методом "тыка". В какой-то степени этому способствовал Цимлянск, где была проведена теоретическая подготовка. Искать вслепую считалось непрофессиональным делом, хотя в Институте оставался сектор "Опричнина", который занимался поиском библиотеки и сокровищ Ивана Грозного и работал "старым казачьим способом". Прежде всего следовало доказать существование самих сокровищ, просеять всю полулегендарную информацию, найти прямые и косвенные доказательства возможностей и причин, благодаря которым те или иные ценности могли оказаться в земле, под водой, в пещере. Кроме того, выявить, каким способом добывались, за счет чего накапливались и в каких примерно размерах могли быть эти сокровища у конкретного лица, общины, народа. По проекту "Валькирия" лаборатория Русинова занималась геофизическими исследованиями определенных перспективных территорий не на предмет выявления клада, а как раз для того, чтобы доказать существование центров арийской культуры на Северном и Приполярном Урале. Теперь Русинову предстояло по резко сокращенной программе доделать то, что не успел в Институте. Если на склонах и в долинах Уральского хребта существовали города, материальные остатки которых он и искал, то, значит, существовали и "сокровища Вар-Вар". Они могли состоять из священных атрибутов храмов солнца - Ра, где использовались золото и самоцветы. Этот желтый, солнечный металл почитался у ариев как дар Ра и не использовался в качестве денег либо платы в торговле. А украшения из золота были только ритуальными и не могли быть предметом богатства и состояния. Единственным местом, куда можно было перенести храмы солнца, были многочисленные пещеры. В этом слове явственно слышалось сочетание двух слов - "печь пещь", и "Ра" - "солнечная печь" - наталкивало на мысль о подземных храмах, и, возможно, река Печора вытекала из подобных каменных Чертогов. В первый свой маршрут Русинов вышел налегке, с кристаллом и небольшой саперной лопаткой. "Земная" территория "перекрестка" представляла собой старую вырубку уступчатого и некрутого склона, разрезанную почти пополам небольшой горной речкой - притоком реки Березовой. Петру Григорьевичу он сказал, что пошел просто побродить и посмотреть места и потому рыболовных принадлежностей не берет. Пчеловод, как всегда, занимался делом устанавливал возле бани огромный бак, сваренный из нержавейки.
– Давай, давай, рыбачок, присматривайся!- весело отозвался он.- Оглядеться - первое дело! "Перекресток" оказался не таким большим, как предполагал Русинов, и имел форму эллипса, вытянутого вдоль хребта, в меридиональном направлении, размерами полтора на два с половиной километра. Однако на такой площади мог вполне разместиться город. Магниторазряженное пространство имело свои внутренние законы: от периферии к центру происходило гравитационное сжатие, отмечаемое гравитационной съемкой. Визуально это можно было определить по растительному покрову - мхи и травы росли кругами, образуя сферические кольца, которые в народе называли "ведьмиными кругами". На спилах же деревьев годовые кольца расширялись не с южной стороны, а с той, которая была обращена к центру "перекрестка", и древесина обычно была на редкость колкой и прямослойной. Кроме того, было замечено, что медведь практически всегда выбирает место для берлоги в немагнитном пространстве, однако никогда не ложится в центре, а ближе к краю. Самый же центр "перекрестка", как и бывает при гравитационном сжатии, выделял тепловую энергию. Здесь обычно очень бурно росла трава- чаще всего крапива выше человеческого роста, а зимой земля не промерзала. Но ни разу Русинов не видел в центре "перекрестка" деревьев либо высоких кустарников. И нельзя было долгое время находиться в центре, тем более ночевать: от легкого, какого-то восторженного состояния начиналось головокружение, шла носом кровь и даже случались обмороки, словно от теплового удара, хотя на ощупь земля была как везде. Оказавшись надолго в таком месте, люди обычно считали, что они перегрелись на солнце, нанюхались какой-то травы или просто переутомились. Отмечая приметы "перекрестка", Русинов прошел его вдоль и поперек, а затем полукругом, стараясь засечь центр. Земля была изорвана гусеницами трелевочных тракторов, завалена сучьями, брошенными деревьями. Множество старых пней торчали вровень с кустами малины - лес рубили зимой. Понять, разобраться в "ведьминых кругах" было невозможно: нормальное развитие растений было нарушено. Лишь к вечеру, среди этих завалов и зарослей, он отыскал крапивный пятачок и неожиданно обнаружил, что это была когда-то глубокая и обрушившаяся яма. Вытащенные со дна ее валуны давно уже вросли в землю и замшели. Стараясь не обжечься, он спустился вниз: морена оплыла, однако яма и до сих пор была в полтора человеческих роста. Кто ее выкопал? Зачем? И именно тут, в самом центре "перекрестка"? Неужели уже кто-то пробовал делать раскопки? Но ведь бессмысленно копать здесь, когда рядом речка, промывшая морену до коренных пород. Легче всего сделать там расчистку обнажения и посмотреть разрез. Раздумывая над этим, Русинов вернулся на пасеку, но решил пока ни о чем не спрашивать Петра Григорьевича, чтобы не возбуждать его интерес. Он заметил, что хозяин пасеки хлопочет у бани и что-то варит в огромном чане из нержавейки, под которым тлеют угли и курится дымок. Русинов спрятал кристалл, бросил лопатку и пошел к Петру Григорьевичу.
– А-а!
– обрадовался тот.- Рыбак-рыбачок! Вот, наверное, проголодался!
– Ты не уху ли варишь?- засмеялся Русинов, кивая на чан.
– Уху?- развеселился пчеловод.- Пожалуй, верно, уху! Из него можно такую уху сварить! И солить не надо! Русинов подошел к чану и заглянул через край: на топчане, по горло в каком-то буроватом отваре лежал человек - мужчина лет шестидесяти. Он был острижен наголо, болезненное, изможденное лицо, глаза прикрыты темными очками. Русинов по одному торчащему из воды колену и руке определил, что человек болен какой-то болезнью, поражающей суставы, возможно полиартритом.
– Не знал, что ты еще и врачеватель,- проговорил Русинов.- На все руки мастер... Его поразило лицо человека в чане - белое, словно безжизненное. Лишь губы выделялись да слегка алели вздутые от тяжелого дыхания ноздри. Что-то знакомое было в этом лице! Если бы не эти черные очки, Русинов бы, возможно, признал его.
– Вот, попользовать привезли,- сказал Петр Григорьевич, пошевеливая угли под чаном.- Совсем пропадает человек, а больницы не принимают.
– Пить,- попросил человек и слегка пошевелился.
– А, пермяк-солены уши, ожил!
– обрадовался пчеловод и налил из двухведерной бутылки воды в кружку и подал. Больной потянулся рукой с узловатыми пальцами, но мимо кружки. Он был слепой! Петр Григорьевич вложил ему кружку в ладонь.
– Ну, ты лежи, отмокай... А я пойду рыбака покормлю! "Пермяк" ничего не ответил, осторожно глотая воду.
– Не суетесь, Григорьевич,- остановил его Русинов.- Я сам...
– Сам так сам!
– согласился тот.- Борщ в печи горячий, а медовуха в закутке. Выпей с устатку-то! Вон как нарыбачился!
– Да я не устал...
– Вижу, не устал. Ноги едва волочишь. Русинов прошел в избу, достал из печи чугунок - от запаха потекли слюнки. Петр Григорьевич обычно готовил на улице, где стояла летняя печь под навесом, а тут, в жару, зачем-то протопил русскую печь в избе, и теперь от нее полыхало жаром. Пришлось открыть окно и двери, завешанные марлей. Русинов сунулся в корзину с крышкой, где пчеловод держал хлеб, и обнаружил свежий, еще теплый каравай, выпеченный на поду. А говорил, лень хлеб печь! Он сел за стол в предвкушении крепкого обеда- аппетит в экспедициях всегда был хороший,- и тут выяснилось, что борщ и хлеб совершенно несоленые. Пчеловод мог оплошать с борщом, но почему же не посолил тесто? Русинов потянулся за солью и в это мгновение вспомнил Авегу. Он ел несоленую пищу! И теперь пчеловод специально варил и пек без соли для незнакомца, отмокающего в чане с отваром. Да ведь он чем-то похож на Авегу! Такое же мужественное и мудрое спокойствие в лице, разве что утомлен болью, болезнью. И слепота... Авега имел очень острое зрение, однако у него было заболевание суставов отложение солей! Русинов мгновенно потерял аппетит. Через силу он похлебал борща, присолив его, выпил холодного чая - некогда самовар греть!
– и пошел к бане. Привезти сюда слепого человека мог лишь шофер лесовоза- другой машины за весь день не было на дороге, а сам он прийти сюда не мог. Откуда же его привезли? Петр Григорьевич хлопотал возле пустого чана - смывал остатки отвара чистой водой. Топчан, который устанавливался на дне чана, сушился у стены бани. Самого больного нигде не было видно.
– Ну что, ушел несолоно хлебавши?- засмеялся пчеловод.- Забыл предупредить, что нынче у нас обед несоленый, диетический.
– Ничего!
– отмахнулся Русинов, делая вид сытого человека.- Я и диетический умял... Он поставил кружку на лавочку и взял бутыль с водой.
– Черпай вон из ведра,- посоветовал Петр Григорьевич.- Ты эту воду пить не станешь.
– А что?
– Дистиллированная! Тоже диетическая. Русинов напился из ведра, присел, с удовольствием вытянув ноги.
– Может, помощь нужна?
– спросил он.- Я врач, так что не стесняйся, говори.
– Чем ему поможешь?- вздохнул Петр Григорьевич.- Сорок лет соль рубил, просолен вон - в чану вода аж горькая после него.
– Шахтер?
– Да... Тут у всех одна болезнь. Соляные копи кругом, солеварни... Вот и грызет суставы. Как поход твой? Посмотрел?
– А что с глазами-то?
– будто между прочим спросил Русинов.
– Вроде катаракта, сказал... Ослеп... Красивые у нас места! Он отвечал неохотно: чувствовалось, пытается уйти от подобных разговоров, и Русинов подыграл ему: - Места - слов нет! Хоть оставайся и живи. Слепой, скорее всего, был в бане - деваться тут больше некуда, однако Русинов никак не мог найти причины, чтобы войти туда либо, напротив, выманить его на улицу.
– Пожалуй, я палатку сегодня поставлю,- сказал он.- Вон там, на горке.
– Что так?
– озабоченно спросил пчеловод.- В избе-то лучше.
– Жарко,- признался Русинов.- Да и печь сегодня натоплена... Мне в палатке привычнее, свежий воздух...
– Ну, смотри,- сдержанно проронил Петр Григорьевич.- Жар костей не ломит...
– Да и больной же у тебя,- добавил Русинов.- Неловко место занимать.
– Больному место найдем,- неопределенно заметил пчеловод.- А ты иди под крышу. Вдруг ночью дождь или что...
– Мне дождь - не помеха!
– засмеялся Русинов.- Ты посмотри на мою палатку! Он понял, что путает какие-то планы пчеловода, и тем более решил спать на свежем воздухе: надо прояснить обстановку, узнать, что за "пермяк" поселился на пасеке. Палатка у него действительно была надежная- с надувным полом и крышей из прорезиненной ткани. Зато стенки в летнем варианте - легкие, сетчатые. Он установил ее на взгорке, чуть выше избы, откуда хорошо просматривались баня и речка, перегнал туда же машину и расположился на ночлег. Было уже темно, а пчеловод все еще хлопотал по хозяйству - подтапливал баню, относил туда белье, потом ловил пчел возле летков и, похоже, пользовал "пермяка" ядом. Угомонился лишь к полуночи, оставив больного в бане. Две лайки, мирные и лохматые, тоже побегали по косогорам и спрятались в подклете. Русинов вставил в прибор ночного видения свежий аккумулятор и тихо выбрался из палатки. Ночь была светлая, но лес и густой подлесок чернили землю. На чистых луговинах скрипели коростели, в прибрежных кустах бесконечно пели птицы, голоса которых было не различить в хоре, и где-то далеко, в молодых сосняках, трещал одинокий козодой. Трава была еще горячей, а в воздухе остро и повсеместно пахло нектаром. Окольным путем Русинов приблизился к бане и затаился возле берега. Внизу журчала вода и позванивали редкие комары над ухом. Русинов сидел возле бани уже около часа, когда неожиданно заметил Петра Григорьевича. Он неслышно вышел из дома и шел к его палатке: наблюдать за ним можно было и без прибора- на взгорке хватало света. Вот остановился возле машины, потом склонился к сетчатой стенке палатки и долго слушал, затем распахнул вход... Не прост был старый киноактер и философ! Прежде чем сделать какое-то свое дело, проверил, где гость. А гостя нет! Потому и не хотел отпускать из избы... Русинов неслышно отошел в темноту кустов и затаился, потому что Петр Григорьевич направился к бане. Остановился у чана, огляделся, негромко посвистел и снова прислушался. На свист прибежали собаки, завертелись у ног, а одна вдруг насторожилась, обернувшись к кустам, под которыми сидел Русинов. Пчеловод погладил ее, приласкал, пробормотал что-то и сунулся в баню.
– Ну, жив, пермяк-солены уши?
– громко спросил он. В ответ послышался тихий, неразборчивый голос. Лайка подбежала к Русинову и заластилась - эти собаки, похоже, любили всех встречных-поперечных, лишь бы был человек.
– Потерпи, брат, потерпи,- доносился голос пчеловода.- Через недельку полегчает... Скоро он свистнул собак и направился к дому. По пути как бы мимоходом сдернул с веревки большое махровое полотенце, что вечером повесил сушить, однако, взойдя на крыльцо, бросил его на перила. Стукнула дверь, и все смолкло. Можно было выходить из укрытия, ничего интересного уже не будет. Смущало лишь это его последнее действие с полотенцем. Зачем снимать с веревки, если оно наверняка не просохло? Вроде бы мелочь, случайность, но что-то в этом было. Русинов осторожно прокрался к крыльцу и пощупал полотенце - мокрое! Хозяйственный пчеловод совершил очень не хозяйственный поступок, и требовалось немедленно это исправить. Русинов аккуратно развесил его на веревку, точно туда, где оно висело, затем отнес прибор в палатку и вернулся в дом. На цыпочках он вошел в избу, почесываясь, стянул куртку.
– Что, рыбачок, заели?- из темноты спросил пчеловод.
– Ну вот, разбудил,- пожалел Русинов.- Заели- не то слово. Дыра у меня там в углу! Комаров налетело!..
– Я тебе говорил!
– назидательно сказал Петр Григорьевич.- Давай ложись, романтик... Русинов лег в постель, блаженно вздохнул, проговорил, засыпая: - Сейчас бродил вдоль речки... Птицы поют! И правда, век бы жил. В избе было душновато, хотя от окон сквозь марлю тихо струился насыщенный запахом нектара воздух. Петр Григорьевич спал за перегородкой, и его дыхание умиротворяло, навевало сон. Русинов встряхивал головой, драл глаза и задерживал дыхание, чтобы отогнать дрему. Прошел час, кажется, на улице начинало светлеть, и темные столбы, маски на стенах словно оживали. Причудливая резьба в сумраке отчего-то наполнялась таинственным смыслом, и эти столбы напоминали живых существ: возникало полное ощущение, что они шевелятся, двигаются по избе, меняясь местами. А когда и вовсе пошли хороводом, Русинов понял, что засыпает, и до боли прикусил палец. Петр Григорьевич торопливо надевал сапоги. Видно было, что растерян, захвачен врасплох и перед этим крепко спал. Он лишь мельком заглянул за перегородку и на цыпочках вышел из избы. Когда отворилась наружная дверь, Русинов вскочил, бросился сначала к окну: за хребтом уже светило солнце, но здесь, на западном склоне, было еще сумеречно. Пчеловод сбежал с крыльца и заспешил к бане. И вдруг остановился возле бельевых веревок, сдернул полотенце, скомкал и швырнул его в траву! Все-таки это был сигнал! Но кому? Русинов перебежал к другому окну и четко различил человека, стоящего на тропинке между избой и баней. Вот они встретились, пожали друг другу руки, и сразу же началось какое-то объяснение: похоже, хозяин пасеки оправдывался перед ночным гостем, показывал на бельевые веревки, на избу. Тот же говорил ему мало и резко- услышать бы что! На какой-то миг он обернулся в сторону окон, и Русинов рассмотрел бородатое, темное в сумерках лицо. Эх, чуть бы побольше света!.. Гость прервал разговор и решительно двинулся к реке. Петр Григорьевич виновато последовал за ним и на ходу все что-то говорил, размахивая руками. Едва они скрылись в бане, как Русинов выбежал во двор и через ворота завозни вышел на улицу. Огибая огороженную пасеку, он добрался до речки и оттуда, берегом, пробрался к бане. Пчеловод с гостем находились там, доносился их приглушенный говор, но не разобрать ни слова! К окну же подходить опасно: будучи застигнутым тут, никак не объяснишь своего появления и на комаров не свалишь... Минут через двадцать они вышли из предбанника, и Русинов наконец увидел гостя... Расстояние было всего метра четыре, и ошибиться он не мог, ибо очень хорошо помнил это лицо по фотографиям: русая, слегка волнистая борода, глубоко посаженные глаза под светлыми, чуть нависшими бровями. И возраст подходил - лет тридцать пять... Это был один из пропавших разведчиков. Несколько лет после семьдесят восьмого года фотографию этого человека Русинов носил в кармане, чтобы при случае показывать местным жителям для опознания. По документам прикрытия его звали Виталий Раздрогин. Он затаил дыхание: только ради одной такой встречи стоило нынче отправляться в экспедицию!
– Плохи дела,- проронил Раздрогин и попил воды из ведра.
– Ничего, поправим,- с готовностью откликнулся пчеловод.- Не таких вытаскивали... Они пошли вниз по речке, где была хорошо набитая тропа к заповедному рыбному плесу Петра Григорьевича. Русинов расслабился и утер лицо. После напряжения зазвенело в ушах: было то тихое на земле время, когда уснули ночные птицы, но не проснулись еще дневные. Можно было возвращаться в избу, чтобы обдумать положение и спокойно разобраться со своими мыслями и чувствами. Русинов пошел было назад своим окольным путем, однако услышал, как стукнула банная дверь. Опираясь на палку, из предбанника вышел больной "пермяк". Он был в своих темных, непроглядных очках и большом махровом халате, наброшенном на плечи. Ноги и туловище обернуты прополисными полосками, плохо гнущимися и шуршащими при каждом движении. "Пермяк" отставил палку и, взявшись за край чана, стал медленно, с трудом приседать. Потом попробовал отжаться на руках - не хватило сил... Судя по его поведению, он все видел! Вот безошибочно потянулся и взял палку, вот вышел на берег речки и, не ощупывая впереди себя путь, точно остановился на краю Обрыва. Русинов неслышно отошел к пасечной изгороди и, последний раз взглянув на "пермяка", двинулся к избе. "Пермяк" стоял лицом к Уральскому хребту в знакомой дозе ожидания солнца. Каждое утро точно так же встречал его Авега...

7

Весь восемьдесят первый год Русинов прожил вместе с Авегой в его институтской квартире, за колючей проволокой, с единственной цельюпроникнуть в мир этого странного человека. На это время из стен и потолков убрали сначала всевидящие телевизионные "глаза", а затем и "уши". Русинову было позволено выходить с территории Института и гулять с Авегой где вздумается без всякой охраны и наблюдения. И лишь поездки на автомобиле следовало согласовывать с руководством. Правда, за все эти свободы с Русинова требовали ежедневного письменного отчета, что он и составлял по ночам в своей комнате. Жизнь под одной крышей давала очень много бытового материала, зачастую интересного с точки зрения психики и психологии личности, скрупулезные наблюдения за поведением помогали нарисовать его портрет, однако лишь внешний, в большинстве случаев не имеющий никакой связи с внутренней жизнью Авеги. Иные необъяснимые и непредсказуемые его действия и поступки вводили в заблуждение, напрочь смазывая уже выстроенные концепции. В общем зале квартиры стоял черно-белый телевизор, который Русинов практически не включал, поскольку Авега не терпел голубого экрана и сразу же удалялся в свою комнату. Когда же его заменили на цветной, причем хороший, японского производства, Авега не отходил от телевизора четыре дня. Особенно ему нравились передачи о природе типа "В мире животных". Русинов немедленно заказал видеомагнитофон и годовую подборку этих передач. Но через несколько просмотров Авега внезапно встал среди фильма, ушел и после этого вообще стал игнорировать телевизор. А фильм был о жизни обезьян в зоопарке, о знаменитом Сухумском обезьяннике. В другой раз на журнальный столик в зале Русинов поставил золотую чашу братину пятнадцатого века великолепной сохранности и работы, полученную для этой цели из Алмазного фонда. Авега мгновенно заметил ее и проявил интерес - бережно разглядывал, держа на ладонях, оглаживал чеканный узор на стенках, и глаза его сияли от восторга. Тогда же решено было устроить ему экскурсию в запасники Алмазного фонда. Его ввели в Зал, специально устроили экспозицию сокровищ, от которых бы у нормального человека закружилась голова, ибо мало кому доводилось видеть подобные чудеса. Авега с равнодушным видом прошествовал мимо открытых витрин и задержался лишь возле набора височных золотых колец из какого-то кургана, и то на мгновение. Обилие золота его не волновало абсолютно, и даже на замедленных кадрах, снятых скрытой камерой, невозможно было заметить каких-то необычных его чувств. Это можно было расценивать двояко: либо он привычен к сокровищам, либо они для Авеги не представляют ценности. Но как же братина, вызвавшая у него восторг? За время совместной жизни с Авегой было запланировано провести целую серию экспериментов - он должен был на что-то откликнуться, как когда-то откликнулся на картины художника Константина Васильева. В конце года предполагалась поездка Русинова с Авегой в Индию, на реку Ганг, куда так стремился "знающий пути". Однако тут вышло какое-то странное недоразумение. Документы оформлялись заранее- Авеге выправили зарубежный паспорт на его настоящее имя и из предосторожности сбавили возраст на тридцать два года: ему невозможно было дать девяносто лет. И вдруг пришел отказ в выдаче визы якобы из-за неправильно оформленных документов. Служба, привыкшая со своей колокольни судить обо всем, поняла свою ошибку и тут же совершила следующую, выписав ему новый паспорт с настоящей датой рождения. Таким образом, к личности Авеги было приковано внимание индийской Службы. Она долго тянула с выдачей визы, и не помогали переговоры даже на высоком уровне. Скоро вновь пришел отказ без объяснения причин. В то время отношения между СССР и Индией были прекрасными, и выяснить, в чем тут дело, особого труда не представляло. Однако минуло около двух лет, прежде чем Службе удалось узнать, что виза для Владимира Ивановича Соколова не выдана по причине несоответствия личности на фотографии в документах с именем. Индийской Службе безопасности этот человек был известен под именем "Авега" и дважды задерживался на территории страны как человек без гражданства. Первый раз он был освобожден под крупный залог, внесенный известным политическим лидером, после чего бесследно исчез. Во второй раз Авега был освобожден по поручению Джавахарлала Неру и доставлен в его резиденцию. Последующая судьба странного человека без паспорта и Службе была неизвестна. Кроме того, индийская Служба безопасности не подозревала, что Авега - русский, поскольку свободно владел хинди, разве что с легким английским акцентом, что послужило причиной отнести его к выходцам из Англии либо Америки. Как он попадал на территорию Индии и как потом покидал ее, оставалось загадкой. Эта неожиданная информация стала известна лишь в восемьдесят третьем, а тогда, в восемьдесят первом, после неудачи с получением визы, Русинов готовился к одному из главных экспериментов - досконально пронаблюдать состояние Авеги во время полного солнечного затмения. Единственное, на что он живо и с восторгом отзывался каждый день, был восход солнца. Встретив его своим "Ура!", он как бы на целый день наполнялся терпением и спокойствием. И напротив, если случался пасмурный день с раннего утра, Авега исполнял свой обряд, однако в его поведении ощущалась какая-то неуверенность, он терял аппетит и позволял себе съесть завтрак не пресный, как обычно, а слегка подсоленный. К соли у него было какое-то бережное, щепетильное отношение. Он мог высыпать солонку себе на ладонь и долго ворожить над солью, осторожно перебирая пальцем, или пересыпать из руки в руку, любуясь струйкой. Когда Русинов заметил, что Авега употребляет соль лишь в пасмурные дни, причем ритуально, его впервые осенило, что "солнце" и "соль" - однокоренные слова и означают одно и то же! Пресно, если день без солнца и пища без соли. В ненастные дни Авега как бы восполнял солью недостаток солнца и тем самым ставил рядом две эти простые и привычные вещи. А было ли еще что-то в мире важнее их?! Соль в мироощущении Авеги была земным воплощением солнца. Пусто и мрачно небо без солнца, а земля без соли. И не потому ли у нас сохранился атавизм прошлого отношения к этим предметам- поверье, что рассыпанная соль ведет к ссоре и несчастью? Задолго до солнечного затмения Авега начал проявлять беспокойство. Он мог знать о грядущем космическом явлении,- возможно, в какой-нибудь телепередаче проскочило сообщение, но навряд ли знал точную дату и время. Для чистоты эксперимента Русинов запросил содержание всех передач, которые смотрел Авега, и выяснилось, что ни в одной не назывался час затмения, хотя упоминалось не единожды. И вот за три дня до срока- была весна, дни стояли солнечные - Авега за завтраком начал солить пищу, а вечером, отказываясь от еды, насыпал на ладонь щепоть соли и благоговейно слизывал. Дважды в сутки- после восхода и захода солнца, Русинов измерял давление, пульс и температуру. Состояние здоровья Авеги резко ухудшалось: отчетливо прослушивалась аритмия сердца, и медленно росло давление, которое раньше соответствовало возрасту тридцатилетнего человека. Он почти беспрерывно массировал себе лоб и спинку носа. На долгих прогулках по весеннему лесу Авега часто останавливался, с тревогой смотрел в небо и неожиданно начинал "блудить" по знакомым местам. Он словно забывал свои строго определенные пути и чаще всего брел не разбирая дороги, а опомнившись, подолгу озирался, неуверенно тыкался по сторонам, выписывая зигзаги. Накануне затмения, вечером, у него началась одышка со спазматическим кашлем, поэтому врач-кардиолог с аппаратурой и необходимыми медикаментами дежурил за дверью. Авега лег в постель, и Русинов остался возле него, в темноте, поскольку "знающий пути" жил лишь по солнцу, принимал его свет и не выносил электрического. В крайнем случае он зажигал свечу или просто спичку. И здесь Русинов услышал от Авеги вторую, после его деревянной ложки, просьбу: - Принеси мне хлеб-соль. Хлеб для Авеги выпекали специально пресный - круглые ржаные булки, ибо это была его основная пища. Русинов пошел на кухню, положил на поднос хлеб и, когда поставил сверху солонку, неожиданно понял символ этого древнего славянского подношения: хлеб означал землю, соль - солнце. Землю и солнце выносили дорогим гостям! Сколько же тысячелетий было этому обычаю?! Сочетание земли и солнца - АРА, и пароды, почитавшие их, назывались ариями... Вот почему пахать ниву - значит АРАТЬ. Так первоначально звучало это слово еще недавно, в литературе четырнадцатого века. Арать- добывать хлеб и соль, землю и солнце. Вот почему так неистребим этот обычай, хотя изначальный символ его давно забыт. Но откуда у него, рожденного и воспитанного в христианском православном духе, образованного и просвещенного человека, эти знания и древняя вера солнцепоклонничество - к-РА-молие? Причем не формальное, не от ума, а, судя по физическому состоянию перед затмением, глубоко и гармонично вписанное в его природу и существо? Перед рассветом Авега немного оживился, но, истерзанный ночной болезнью, едва встал, чтобы встретить солнце. А через два с небольшим часа после рассвета началось затмение. Авега уже лежал пластом, держа у себя на груди хлеб-соль. Русинов тоже почувствовал недомогание, учащенно билось сердце, и появилось загрудинное жжение, обычное для ишемии. Кардиолог через каждые десять минут снимал кардиограмму- у Авеги, по сути, было предынфарктное состояние. Когда же черная тень целиком накрыла солнце и за окнами наступили прохладные сумерки, врач сделал Авеге укол.
– Надо отправлять в реанимацию,- сказал он Русинову.- Дело плохо.
– Отправляйте,- решил тот.- Я поеду с ним... У меня тоже сердце пошаливает... Наблюдая за Авегой, он лишь изредка глядел на солнце и не заметил, когда тень переместилась и брызнули первые лучи. Пока врачи "скорой помощи" пробились через ворота Института, а затем в здание лаборатории, на небе уже сияла лучистая корона.
– Это не мой срок!
– неожиданно крепким голосом сказал Авега и, срывая с себя провода датчиков, встал с хлебом и солью в руках. Он торжествовал! Это мгновенное его исцеление повергло в шок сначала видавшего виды кардиолога, затем и бригаду "скорой". Авега сам растворил окно и стоял в позе встречи солнца, радостно дыша полной грудью.
– Ура!
– восклицал он.- Ура! У-ра! С горем пополам его уговорили лечь, чтобы снять кардиограмму. Врачи таскали ленты по рукам, сверяли кривые, оставленные самописцами, и совершенно определенно ставили диагноз, что десять минут назад у этого человека были резкий и длительный спазм коронарных сосудов задней стенки сердца и нарушение кровоснабжения. Сейчас же кардиограф отбивал такт абсолютно здорового сердца, соответствующего спортсмену-марафонцу. И Русинов почувствовал себя лучше, а свое недомогание отнес к переживанию за Авегу, никак не связывая сердечную боль с солнечным затмением... Когда в квартире никого не осталось, Русинов спросил в упор: - Ты - саура? Ты поклоняешься солнцу?
– Я - Авега,- с обычным достоинством ответил он.- Сауры живут на реке Ганга, а я лишь приношу им соль.
– Ты можешь объяснить, почему сейчас тебе было плохо?
– Я слепну,- признался он.- И потому затмение принял за свой срок. А это был не мой срок.
– Но ты каждый день молишься солнцу!
– А ты, Русин, разве не молишься солнцу?
– Нет!
– Неправда,- заметил Авега.- Все люди от рождения до смерти молятся солнцу. Веруют в своих богов, но почитают солнце. Каждый человек, увидевший утром солнце, обязательно радуется. И говорит: "Какое хорошее солнце! Как солнечно сегодня!" Это молитва солнцу. Ты никогда не говорил так?
– Говорил...
– Вот и я говорю: "Здравствуй, тресветлый!" - А хлеб-соль?- нашелся Русинов.- Почему ты попросил?
– Я - Авега,- проговорил он.- Мне нельзя трогаться в путь без хлеба и соли.
– Ты собирался уйти?
– Да,- смутился Авега.- В последний путь... Да только это не мой срок! В папке с делом Авеги хранилась копия протокола, где значилось, что при личном обыске в Таганрогском спецприемнике у него изъяты сухари и соль.
– Почему ты не ешь соль?
– спросил Русинов.
– Я- Авега,- снова повторил он.- Мне можно не есть соли. Когда ты, Русин, станешь добывать ее, тоже не станешь есть.
– Соль - символ солнца?
– Да,- нехотя проронил он.- Потому люди стали есть соль. И не могут жить без нее, как без солнца.
– Значит, изначально горькая соль была священной? Авега вскинул на него глаза и неожиданно заявил: - Ты изгой, Русин. Мне нельзя с тобой говорить.
– Хорошо,- согласился Русинов.- Скажи мне только: зачем ты нес соль на реку Ганг?
– Сауры просили.., - У них что, нет соли?
– Есть,- вымолвил Авега.- Да им нужна священная соль.
– Где же ты берешь ее?
– В пещере... Не искушай рок, Русин!
– вдруг жестко проговорил он.- Нас слышит Карна. Русинову казалось: еще мгновение, еще несколько слов, оброненных Авегой,и откроется нечто недоступное разуму. И этот полубредовый разговор внезапно уложится в строгие рамки логики и истины. Однако, произнеся имя "Карна", "знающий пути" прочно умолк, и нельзя было больше терзать его вопросами. Если бы тогда знать, что Авега не единожды уже хаживал в Индию на реку Ганг и приносил туда священную соль! И что в судьбе его, а значит, и в этих таинственных походах принимал участие сам Неру! Ничего этого Русинов не знал и потому при всем своем расположении к Авеге не мог, не в состоянии был поверить ему. Из нагромождения нереальных, фантастических фактов он пытался выбрать рациональные зерна с той лишь целью, чтобы хоть как-то проникнуть в его непонятный мир и извлечь информацию, интересующую Институт. Бред сумасшедшего иногда бывает гениальным, но чтобы принять этот гений, следует самому сойти с ума. И потому Русинов, разговаривая с Авегой, всякий раз мысленно, на ходу рассортировывал все, что слышал, и отбирал факты для отчета, а многое, на его взгляд, неважное и сумбурное, отбрасывал. Это была своего рода неумышленная халтура. В какой-то степени она спасла Авегу от множества вопросов, когда спустя два года за него круто взялась Служба, а также не дала пищи для серьезных аналитических выводов, которые могли бы быть основаны на кажущемся фантастическом материале. В восемьдесят третьем году Авегу неожиданно забрали из Института в веденье Службы. За два года Русинов уже успел забыть о несостоявшейся поездке в Индию, а точнее, о причинах невыдачи визы. Естественно, никто не знал, почему Служба забрала "источник", и считали, что она таким образом проявляет свой профессионализм и рвение,- дескать, Институт столько лет продержал человека у себя и получил мизерные результаты, а вот мы сейчас покажем, как нужно работать. Авега не был ни арестованным, ни задержанным. Случай был по-своему уникальный, и его содержали скорее как предмет научного изучения, и это значительно лучше, чем психушка либо дом престарелых. Где бы еще так следили за его здоровьем, выполняли любое возможное желание и придумывали развлечения? Десятки раз он мог бы спокойно бежать, когда вдвоем с Русиновым они уезжали за сотни километров от Института- на родину Авеги в Воронеж, затем к сестре участника экспедиции Андрея Петухова в Новгород. Он же повиновался одному ему ведомой силе рока и не помышлял о побеге. И тут произошло неожиданное: Русинов ощутил тоску по этому человеку, причем в первые месяцы такую, что все валилось из рук, будто после потери дорого, близкого родственника. Он и не заметил, как из "источника", из предмета для изучения Авега превратился для него в источник особого, достойного и мудрого отношения к миру, к собственной личности, к людям и обстоятельствам. Русинова вдруг поразила мысль, что он никогда в жизни не видел свободнее человека, чем спрятанный за колючую проволоку Авега. Для него как бы не существовали эти материальные преграды в виде заборов, часовых, негласной охраны, ибо он умел всецело распоряжаться собой, и никто не мог ограничить его воли. Только вольный человек способен источать спокойствие и добро и за много лет ни разу не изменить себе; только невероятной силы человеку возможно покоряться своему року и не дрогнуть под роковыми обстоятельствами. Каждый день Русинов заходил в пустую квартиру или доставал из своего стола деревянную ложку с приспособлением для усов, найденную в первый день, когда Авегу увезла Служба,- все, что осталось от него. Несколько раз он ходил к руководству Института с требованием, чтобы вернули "источник", поскольку встало целое направление в проекте "Валькирия". Начальство лишь пожимало плечами и само терялось в догадках: на любые запросы Служба упорно отмалчивалась. Лишь через полгода стало известно, что Авега умер на второй день после усиленных допросов, а также то, что он не оставил на земле даже могилы, поскольку тело после смерти немедленно заморозили и отправили в клинику, изучающую вопросы долгожительства. И мертвый, он продолжал оставаться предметом для изучения... Служба затребовала в Институте все материалы, касающиеся Авеги, и кроме того, всех, кто работал в контакте с ним, приглашали на беседы. Русинов выяснил, что смерть "знающего пути" наступила внезапно: утром встретил солнце в своей камере-одиночке, затем лег на пол головой на восток и, зажав в руке кусок хлеба со щепотью соли, скончался. Официальный диагноз гласил- острая сердечная недостаточность. Службу больше всего интересовал вопрос: с какой целью Авега проникал на территорию Индии? Можно было ответить, что он приносил на реку Ганг священную соль, но в это вряд ли бы кто поверил...

После смерти Авеги внимание Русинова уже целиком было притянуто к Уралу. С того же восемьдесят третьего года в горах начали геофизические исследования с целью выявления неизвестных пещер, заброшенных соляных копей и русел подземных рек. И с того же года Урал показал свои зубы. Люди больше не терялись, а попросту погибали. "Стоящий у солнца" не брал в плен... Первым неожиданно и скоропостижно скончался "егерь" - здоровый, крепкий парень: слабых в Службу не принимали. Пришел от вечернего костра в свою палатку, а наутро его нашли мертвым, стоящим на четвереньках, и как Служба ни крутила, никакого криминала не обнаружила. У тридцатидвухлетнего "егеря" случился инфаркт, которым объяснялась и странная поза, и застывший на лице ужас. Буквально через месяц на другом участке Северного Урала, но опять в своей палатке, погиб еще один "егерь". Этот застрелился из своего служебного автомата. Дотошная проверка Службой обстоятельства смерти и причин самоубийства не подтвердила криминальной версии. "Егерь" оставил банальную записку, чтобы никого не винили, и выстрелил себе в сердце. К нему вбежали почти сразу после выстрела, и ни в палатке, ни в окрестностях стана - месте открытом - никого не обнаружили, да и следственный эксперимент, баллистические исследования однозначно говорили, что "егерь" застрелился. Причина была: экспедиционная жизнь и долговременные командировки разрушили семью. Жена изменяла ему почти в открытую... Тогда же Русинову пришла мысль, что Урал мстит за Авегу, причем только Службе. Однако осенью этого года погиб завхоз лаборатории по фамилии Заварушко - молодой, веселый парень, мечтавший в одиночку отыскать сокровища древних ариев. Для будущего сезона он развозил и устанавливал высоко в горах небольшие, облицованные алюминием вагончики. Вертолет оставлял его вместе с вагончиком всего на одну ночь. Заварушко с помощью домкрата выставлял балак и заготавливал дрова, чтобы успели просохнуть к лету. Так что времени на романтические поиски пещер, набитых золотом, у него практически не оставалось. Его нашли вертолетчики в трехстах метрах от вагончика. Он был убит зверски, похоже, остро заточенным колом. У Заварушко был служебный пистолет Стечкина - оружие серьезное и надежное, однако почему-то он им не воспользовался. И убийца не взял пистолет, что было очень странно. Вылетевшая в горы оперативная служба установила, что Заварушко забил лось - было как раз время гона. Смертельные удары в живот и грудь были нанесены передними копытами и рогами зверя, который во время своей свадьбы всякий движущийся предмет принимает за соперника... Мысль о мщении за Авегу пришла в голову не одному Русинову. Вскоре институтский бард сочинил песню, где были слова: По воле рока "егеря" стрелялись в сердце, По воле рока - поединок Заварушко, Не распахнет седой Урал пред нами дверцы, А отомстит еще не раз - вот заварушка! Три жизни - за Авегу! Таков сегодня счет, И я подобно снегу, Под солнечным лучом... На следующий год в состав экспедиции включили профессионального врача, снабдили медикаментами на все случаи жизни, запретили жить в палатках поодиночке и рекомендовали не любоваться на диких зверей, как было обычно, а отстреливать в целях самозащиты. Да знать бы где упасть! Гибель очередного "егеря" произошла буквально на глазах. Сотрудники Института делали сейсморазведку, а охранник, чтобы видеть подальше, забрался повыше и сел на камень возле высокого останца. Конечно, он скучал от безделья и поэтому расслабился на жаре. Кто-то из геофизиков заметил пыль на скале и крикнул "егерю": "Бойся!" И если бы не крикнул, может, и не случилось трагедии. "Егерь" метнулся в сторону и точно угодил под небольшой камень, сорвавшийся с вершины останца. Когда люди подбежали, он был мертв. Русинов в тот же момент лично обследовал останец: наверху никого не было и быть не могло, вокруг- тоже... А спустя неделю на этой скале появился знакомый таинственный знаквертикальная линия с четырьмя точками с левой стороны. Русинов немедленно вызвал вертолет и облетел все места, где в прошлом году погибли люди: знак стоял везде, и теперь было точно известно, что точки с левой стороны означали смерть, а с правой- жизнь. На камне, где должны были встретиться Инга Чурбанова и Данила-мастер, стоял знак жизни... Самое же главное, эти меты подтверждали давнее подозрение Русинова, что каждый шаг пришлых людей на Урале кем-то незримо контролируется, причем с конспирацией, которой может позавидовать любая Служба мира. И поэтому он не верил, что все встречные-поперечные здесь люди случайные, повсюду усматривал волю рока. То, что ночью он узнал в госте пчеловода исчезнувшего еще в семьдесят восьмом году разведчика Виталия Раз-дрогина, хоть и поразило его, однако еще больше утвердило в мысли, что ничего здесь не происходит по случайному стечению обстоятельств. И пасека эта с хозяином-артистом встала на пути из-за того, что потребовался свинец. Оказавшись здесь, Русинов попал если не в "десятку", то, по крайней мере, был близок к цели: иначе бы судьба не явила ему ни "пермяка", встречающего солнце, ни Раз-дрогина, перед которым, похоже, заискивал провинившийся Петр Григорьевич. Эту ночь Русинов так и провел в размышлениях, хотя делал вид, что спит: пасечник больше не ложился и еще до рассвета начал что-то мастерить на дворе. Дождавшись в постели восхода солнца, Русинов встал, оделся и, позевывая, вышел к Петру Григорьевичу. Тот прилаживал к топчану какие-то блоки на кронштейнах с тонкими тросиками и кольцами.
– Что это за хреновина?
– поинтересовался Русинов.
– А это, рыбачок, такое приспособление, чтобы суставы у человека растягивать,- объяснил пчеловод.- "Голгофа" называется... Ну, ты сегодня опять на осмотр местности или хариуса ловить?
– Кто клюнет, того и поймаю!
– засмеялся Русинов.- Хорошо бы лещка выцепить или тайменя!
– У тебя удочка-то магнитная, может, и выцепишь,- многозначительно заметил пасечник.- На обед-то приходи, нечего голодным по лесам шастать. После завтрака Русинов собрал рюкзак с рыбачьими принадлежностями, прихватил с собой радиомаяк - пусть локаторщики Службы немного поработают - и отправился на речку. Русло было глубоко врезано в моренные отложения, но значительный уклон местности делал его прямым, с редкими и плавными изгибами, поэтому берега давно осыпались, выположились и поросли ольхой. Весенний паводок делал речку шире раза в четыре, и сейчас, в межень, она лежала среди огромных валунов мелкая и плоская, будто рваное холщовое полотнище. Русинов прошел весь ее отрезок, укладывавшийся в пространство "перекрестка": чистых обнажений морены не было, да и быть не могло. Следовало сделать расчистку берега от семи до пяти метров в высоту, а это добрый десяток кубометров песчано-гравийной смеси. Он облюбовал самое удобное место - у заповедного рыбного плеса, где берег был круче и наверху краснел кусочек старого, не тронутого лесорубами бора. Напрямую до центра "перекрестка" отсюда метров триста. Единственным неудобством было то, что работать придется на глазах всякого, кто вздумает здесь порыбачить. На этот случай Русинов намеревался воспользоваться рыбацким законом: плесприкормленное место, и потому можно попросить всех "халявщиков" убраться подальше. Но при этом никак нельзя было избавиться от глаз Петра Григорьевича. Уж он-то обязательно заглянет попроведать рыбака, и ему не скажешь, что копаешь червей для наживки... Грунт оказался довольно рыхлым, однако саперной лопаткой делать тут было нечего. Русинов сделал разметку и в оставшееся до обеда время решил порыбачить. Он покидал спиннинг с самодельной мышью под бурлящие камни у горловины омута, где обычно стоят леньки и таймени, затем перецепил блесну- безрезультатно. Кажется, заповедный плес был пуст, либо и тут у пчеловода были свои секреты. Русинов перебрался на другой берег, вышел на тропу и сквозь деревья заметил на дороге громыхающий лесовоз. Он успел проскочить на пасеку, видимо, утром, когда Русинов обследовал берега и из-за шума реки не услышал. Теперь он мчался в обратном направлении, и шофер, судя по скорости, готов был свернуть горы. Нет, ни один человек тут не был случайным! Каждый выполнял какую-то свою функцию, возможно, не подозревая о всем процессе в целом. После прошлой ночи Русинов уже был уверен, что попал на пасеку по чьей-то воле. Кто-то невидимый пожелал, чтобы "рыбак-отпускник" оказался под покровительством Петра Григорьевича, и шофер лесовоза не случайно несколько раз упомянул о пасеке, будто подталкивая Русинова сюда. А пчеловод, этот актер, философ и бард, наверняка знал, кого пригрел. Русинов доставлял ему неудобство, а если вспомнить вчерашнюю встречу его с Раздрогиным, то и вовсе тяжкие хлопоты. Однако Петр Григорьевич даже виду не показал, и это его терпение значило очень многое. Кто-то вел с Русиновым игру, контролировал всякий его шаг, держал под надзором. И это была не Служба безопасности! И потому следовало принять эту игру, упорно продолжая свое дело. Возможно, даже в какой-то степени демонстрировать свой интерес, провоцировать неведомых партнеров к действиям. Иначе никогда не понять, как в одной компании смогли оказаться "пермяк", похожий на Авегу, исчезнувший разведчик Раздрогин и обыкновенный пчеловод, мечтающий научиться летать на самолете. Конечно, можно было предположить, что Служба еще с семьдесят восьмого года начала какую-то долговременную и крупномасштабную операцию вокруг "сокровищ Вар-Вар" и организовала пропажу своих разведчиков, создала глубоко законспирированную систему охраны на Урале, чтобы держать территорию под негласным контролем. Однако Русинов довольно хорошо знал, на что способна и что может Госбезопасность. К тому же при таких крутых переменах в государстве, когда все разваливается, развалилась бы и эта система, как Институт, как сама Госбезопасность, дышащая на ладан. Если это была Служба, то существовала она на содержании и под руководством каких-нибудь "мелиораторов". Не исключено, что российско-шведская компания "Валькирия", где оказался Савельев,- всего лишь надводная часть айсберга, эдакий горчичник, отвлекающий внимание от истинного существа дела. И если это так, то покойный Авега и этот странный "слепой", встречающий восход солнца,- "мелиораторы"... Этот вывод, всего лишь одна догадка, холодил солнечное сплетение, словно Русинов заглядывал в черную бездонную пропасть... Надо было каким-то образом сообщить обо всем Ивану Сергеевичу, а лучше вытащить его сюда. Потому что шея заболела все время озираться по сторонам.

8

Между тем гостей на пасеке прибыло. Русинов возвращался берегом и, подходя ближе, заметил возле чана женскую фигуру в белом халате. Петр Григорьевич подбрасывал мелкие щепки на тлеющие под чаном угли- опять "варили уху"...
– А вот и рыбак-рыбачок!
– обрадовался он.- Сейчас и пообедаем! Где ж улов-то твой? Поди, один-то донести не смог?
– Не смог!
– отшутился Русинов.- Потому назад отпустил. Новой гостьей оказалась девушка лет двадцати пяти, и о том, кто она и почему оказалась здесь, говорил не только медицинский халат, но и сухая кожа тонких рук, которые очень часто моют с мылом. Привыкший уже переводить с древнего арийского языка всякое слово, Русинов тут же перевел ее имя - Ольга. "Ол" - "хмельной напиток из ячменя", "га"- движение. Имя ей соответствовало- "бродящее молодое пиво". Делала она все стремительно, с каким-то пузырящимся внутренним азартом - измерила давление лежащему в чане "пермяку", затем сделала ему внутривенный укол розовым шприцем, а затем в несколько минут, с помощью пчеловода, распяла больного на "голгофе". Приспособление для растяжки суставов и позвоночника было нехитрым, но эффективным: "пермяк" облегченно вздохнул, когда к тросам у ног и головы подвесили груз. Петр Григорьевич теперь был на подхвате у профессионального лекаря. На сей раз воды в чане было чуть на донышке. Больного сначала намазали серой, иловатой грязью, похожей на сапропель, затем обсыпали измельченной травой и обложили свежей пихтовой лапкой, оставив открытым только лицо. Пчеловод подбросил дров в огонь, а Ольга погрузила в парящий чан длинный стеклянный термометр. Метод лечения был невиданный- смесь знахарства с физиотерапией и бальнеологией, но, похоже, не раз проверенный. Пасека, кроме всего, служила еще курортной лечебницей. Русинов уже ничему не удивлялся, лишь спросил, выдержит ли у больного сердце при такой смеси приемов и средств. Ольга рассмеялась, мельком глянув на "рыбака", самоуверенно заявила: - Это сердце выдержит! Посмотрите на кардиограмму! Русинов взял ленту кардиограммы и вспомнил Авегу в день солнечного затмения...
– Интересно,- проронил он, разглядывая линии самописца, хотя в кардиологии разбирался очень слабо.- А в историю болезни можно заглянуть?
– Историю болезни?
– Она как-то легкомысленно пожала плечами.- Это же частная практика, индивидуальный подход...
– Мы никаких историй не ведем,- пришел на выручку пчеловод.- Главное, на ноги человека поставить. Ну, пошли обедать! Русинов и не надеялся, что в этой "лечебнице" можно увидеть какую-нибудь бумагу, кроме кардиограммы. И по тому, как "лекари" смутились, стало ясно, что "пермяка" никогда бы не положили в больницу: скорее всего, у него, как и у Авеги, не было никаких документов. Но даже если бы они были, его бы все равно не показали посторонним врачам, чужим людям. "Мелиоратор"человек на нелегальном положении и как бы для окружающего мира не существует. Стоило ему появиться тут, как вокруг него завертелась вся жизнь - пришел на ночную встречу еще один "несуществующий"- Виталий Раздрогин, откуда-то привезли профессионального врача. А Петр Григорьевич с утра знал, что доставят "пермяка", и готовил ему чан. Этот слепой "пермяк" откуда-то вышел, причем довольно неожиданно для тех, кто сейчас обихаживал и пользовал его. Пчеловод, Ольга и даже Раздрогин были всего лишь подручными, своеобразной обслугой; главное же лицо- он, явившийся из ниоткуда... Неужели это еще один член экспедиции Пилицина, пропавшей в двадцать третьем году? Ведь указывал же экстрасенс Гипербореец на фотографии, кто жив, а кто нет! И если Ольга- совсем молодая женщина и молодой врач- так ловко управляется с необычным методом лечения, значит, лечит уже не первый раз и знает, что лечит и кого. После обеда Петр Григорьевич сразу же побежал к чану, чтобы подменить дежурившую возле "пермяка" Ольгу. Русинов нарочно ел медленно и задержался за столом. Она вошла в избу - уже без халата, в джинсах и легкой кофточке, гибкая и подвижная, привычно скользнула между резных столбов к столу, где стоял ее обед, заботливо приготовленный хозяином пасеки. Чувствовалось, что она тут не первый раз и ей все знакомо. Пища, как и вчера, оказалась пресной, и Ольга, не пробуя, посолила и салат из огурцов, и наваристый, томленный в печи борщ.
– Приятного аппетита!
– сказала она весело и принялась за еду.
– Вам тоже,- откликнулся Русинов и поймал себя на мысли, что любуется ею.
– Кстати, а как зовут вашего больного?
– Дядя Коля,- просто ответила она.
– А по отчеству? Неудобно как-то... дядя Коля!
– Не знаю!
– засмеялась Ольга.- Я его с детства помню. Дядя Коля, и все... Он с моим отцом дружил.
– Вы отсюда родом!
– удивился Русинов.- Из какого же села?
– Конечно!
– призналась она и охотно объяснила: - А родилась знаете где? Название скажу вам, упадете! Гадья! Слыхали?
– Слыхал. Это на Колве?
– Да... Зато места у нас там! И река такая красивая!
– И название хорошее,- продолжил Русинов.
– Ну уж!..
– Знаете, как переводится?
– Змеиное место!
– простодушно сказала она.- Там у нас змеи! Выползут и на камнях греются.
– Ничего подобного! Гадья значит "глубокая, бурная, стремительная",пояснил Русинов.
– Не может быть!
– не поверила она.- У нас все говорят- змеиная... Хотя река у нас там в самом деле бурная.
– Не верите- спросите у дяди Коли,- посоветовал Русинов.- Он должен знать.
– Нет, он приезжий,- сообщила Ольга.- Навряд ли...
– А как ваше имя переводится, знаете?
– Ольга?
– задумалась она.- Ну, наверное, "святая". Русинов откровенно рассмеялся и тронул ее длинную сухую ладонь.
– Святая - это хорошо! Но если точно, то у вас подходящее имя. "Бродящий хмельной напиток"!
– Первый раз слышу!
– изумилась она.- Это с какого же языка? Со шведского? Или норвежского?
– Нет, с русского.
– Как интересно! Ну-ка, объясните!- потребовала она.
– Все просто: "ол"- "хмельной напиток из ячменя". "га" - "движение",- с удовольствием сказал он, чувствуя как Ольга заражается разгадыванием языка.
– А Гадья?
– "Га"- вы уже знаете,- спокойно объяснил он.- А "дья" - "бурный, взбешенный". "Дьявол" буквально переводится как бешеный бык. Ольга неожиданно хитровато прищурилась и спросила: - Откуда вам все это известно? Вы же- врач-психиатр? Или это шутка?
– Не шутка,- признался Русинов.- Я однажды увлекся языком и окончил МГУ. Правда, заочно, филологический. А попутно еще выучил четыре языка,- уже похвастался он.
– Кто же вы на самом деле?
– Пенсионер!- засмеялся он.- Вольный человек. Приехал рыбу ловить. Петр Григорьевич, кстати, тоже не только пчеловод.
– Это Петр Григорьевич!
– с уважением произнесла Ольга.- А как вам удалось так рано оказаться в пенсионерах?
– Я служил,- нехотя сказал он.- Полковник в отставке...
– Еще и полковник?- усмехнулась она, и Русинов ощутил недоверие.- Не скажешь, глядя на вас...
– Но ведь я полковник медицинской службы,- поправился Русинов и понял, что отпугнул ее. Возникший было интерес мгновенно угас, и Ольга, торопливо прибравшись на столе, заспешила к больному: пора было снимать его с "голгофы".
– Не возьметесь полечить мне невралгию?- спросил он, больше для того, чтобы выправить нелепо прерванный разговор. Она была не такой восторженной девочкой, как показалось при знакомстве. Откуда-то в этом легком, бродящем напитке появился старый хмель сарказма.
– Ах, у вас еще и невралгия? Интенсивная зарядка и бег трусцой,посоветовала она и скрылась за дверью. Русинов смотрел ей вслед через окно. Это резкое ее отчуждение вызывало досаду и одновременно как бы подчеркивало, что здесь не любят людей, у которых нет четко определенного положения. Если ты врач- то уж врач, а тут действительно такой букет. Скорее всего, Ольгу насторожила всеядность Русинова, больше характерная для Службы, чем для открытого и честного человека. Значит, "мелиораторы" не жалуют Службу, и это уже неплохо. Но кто они сами?.. Сейчас Ольга передаст весь разговор Петру Григорьевичу и, возможно, "пермяку" - дяде Коле. Если они знают, кто такой Русинов и зачем приехал сюда, такими откровенностями их не смутишь. И насторожатся, если держат его здесь, чтобы присмотреться и выяснить истинные цели. Для верности надо бы завтра утром без предупреждения съездить в Ныроб и дать телеграмму Ивану Сергеевичу. А потом посмотреть на их реакцию. А полечиться на "голгофе" было бы совсем не плохо... Он достал из машины легкую титановую лопату, которые несколько лет назад на Урале продавались за копейки, и, не скрываясь, отправился к плесу: все рыбацкие причиндалы он оставил там, припрятав в укромном месте. Да теперь и не было смысла отводить глаза рыбалкой. Пусть видят, что он приехал рыть землю, а значит, что-то искать. Так скорее можно понять, кто они, эти совершенно разные люди, но как бы повязанные невидимой условностью, одним общим делом, к которому никого не подпускают. Вот если бы разговорился дядя Коля. Но вряд ли: Авега умер и за много лет почти ничего не сказал... Русинов взобрался на крутой береговой склон, нашел свою разметку и начал копать. Он не сказал Ольге, что после филологического ему пришлось закончить еще один факультет- исторический и специализироваться на археологии. Правда, поступил без экзаменов и сразу на третий курс. И вот теперь, имея три диплома, звание полковника, степень доктора наук, он копал землю, прекрасно понимая, что ни уникальное для его бывшей профессии образование, ни диссертации, ни знания никому, кроме него самого, не нужны. Как, впрочем, и эти раскопки. Ему нравилось, что Институт перестал гоняться за кладами и сокровищами, точнее, почти перестал и постепенно перепрофилировался на проблемы исчезнувшей арийской цивилизации. Разумеется, в высших структурах партийной власти находилось множество оппонентов, которые объявляли эту тему запретной, по крайней мере, еще лет на сто. Гитлер и фашистская Германия, а особенно Отечественная война как бы наложили черную мету на существование целой цивилизации. Свастика знак света - стала черным символом человеконенавистничества. Дошло до того, что в музеях стали прятать далеко в запасники полотенца с вышивками двухсот-трехсотлетней давности, на которых был изображен этот знак. Упоминание о Северной, нордической расе стало признаком национализма, фашизма, а память об арийском происхождении подавляющего большинства народов мира была вытравлена либо растворена в религиях и идеологиях, угодных сегодняшнему дню. Однако независимо от сиюминутных догм и воззрений родственные народы продолжали тянуться друг к другу, и этим притяжением управлять было невозможно. Потому всю тысячелетнюю историю, воюя с немцами, Россия хоть и побеждала Германию, но никогда не забивала насмерть своего противника, не присоединяла к себе ее территории и не ассимилировала народа. Иначе бы постепенно разрушилось и исчезло спасительное многообразие арийского мира. То же самое сохранилось в отношении шведов, французов, поляков. И потому же русские люди всегда будут плакать, глядя индийские фильмы, переживать за судьбу мусульманских народов Ирака, Ирана, арабов Египта и Палестины. Это притяжение лежало вне сферы политики, религии, идеологии, поскольку относилось к духовным связям космического порядка- единству древней цивилизации и представлялось в виде дерева, с одним неразделимым корнем. А корень этот питался соками Северной земли, и где бы ни прижились побеги дерева, прародиной ариев все равно остался Север, и поэтому в Индии существует легенда, что боги живут здесь, в стране холода, и они высоки, беловолосы и голубоглазы: Сканди- бог войны, Кама- бог любви... Прикрываясь, по сути, исследованиями по проекту "Валькирия", Институт работал над изучением вопросов арийской цивилизации и успел лишь обозначить их. Несмотря на то что руководили в основном "спасенные" генералы, у них хватало ума и способностей не мешать поискам, и Служба, курировавшая Институт, неожиданным образом проникалась к его деятельности и не писала в своих отчетах об ученых-крамольниках. Да и на самом партийном верху кто-то умело сдерживал запретителей, ибо наверняка понимал важность работы. Мир давным-давно оказался разделенным на две цивилизации - Западную и Восточную, прямо противоположные друг другу. И эта дуалистическая концепция поддерживалась всеми силами и средствами, хотя изначально не могла существовать в мире Триединства. Между Западом и Востоком были славянские народы во главе с Россией, которые унаследовали арийскую цивилизацию, поскольку никогда не покидали ее ареала рассеивания и оставались в ее космическом Пространстве. Она, Россия, была не похожа ни на Запад, ни на Восток, хотя в разные времена тот или иной полюс стремился притянуть ее к себе, захватить в свою орбиту. У Великой, Белой и Малой Руси было свое, Северное притяжение, и потому она оставалась непонятной ни для Запада, ни для Востока. Напротив, она сама притягивала к себе множество других народов, блуждающих между магнитными полями цивилизаций, и постоянно оказывала значительное влияние на соседей. И теперь, чтобы уравновесить взаимодействие сил в мире, следовало пересмотреть существующую концепцию и восстановить гармонию Триединства. А это значит признать весь славянский мир как Третью, Северную цивилизацию. Только в этом случае можно было остановить дисбаланс, грозящий мировой катастрофой. Запретители видели в этом возрождение "коричневых" идей на российской почве и шарахались как черти от ладана. Русинов подозревал, что закрытие Института в годы перестройки произо-шло именно по этой причине, ибо те, кто запрещал, оказа-лись у политического руля. Вместо объединения славян началось их еще большее разделение, а развал государствен-ности в России показывал, что в этой, очередной, схватке за влияние в мире победили дуалисты. А Институт очистили от космических, "коричневых" заморочек и, переделав его в совместные фирмы, отправили искать золотого тельца. Россию теперь изо всех сил тянули в орбиту Запада, совершенно не учитывая законы взаимодействия космических тел и вряд ли подозревая, что существующая, несмотря ни на что, Северная цивилизация при тесном сближении с Западной может образовать ту критическую массу, которая разорвет мир. Предпоследний реформатор Петр 1 при всей своей горячности все-таки был дальновидным геополитиком, знал, что такое Россия, и не пытался столкнуть с места стороны света, а довольно ловко снимал пенки с Запада, пусть даже пополам с накипью... "Сокровища Вар-Вар" давно уже перестали быть для Русинова просто сокровищами - золотом и самоцветами. Их существование было бы веским доказательством прав "земленаследия" России на Северный мир. И независимо от того, есть Институт или нет его, нужно это нынешним реформаторам или нет, он должен был копать, поскольку через два-три года смущенная магнитными полями российская стрелка компаса успокоится и вновь укажет на Север, в страну полунощную. Русинов отрывал скрытый мореной культурный слой. Чем ниже он спускался к воде, пробивая в береге узкую траншею с отвесной стеной, тем больше становилось работы. Гравий пошел крупнее, а спрессованная морена жестче. Он садился на перекур и, когда вставал, ощущал пока еще легкие прострелы в шее и позвоночнике: упомянув о невралгии, он словно пробудил ее и уже по опыту знал, что завтра утром придется покряхтеть, чтобы встать с постели. К закату Русинов добрался до крупных валунов - это означало, что морене приходит конец. Ему очень хотелось добыть в этот день хотя бы щепоть чернозема, но валуны лежали плотно, словно посаженные на раствор, и без лома шевелить их было невозможно. Русинов бросил лопату и услышал громкий в вечерней тишине гул машины и, когда взбежал на берег, в просвете между деревьями заметил мелькание "Патроль-нисана", осторожно ползущего по проселку на другой стороне реки. Глядя на ночь, Петр Григорьевич куда-то уезжал! Или увозил кого-то?! Русинов схватил рюкзак и скорым шагом направился к дому. Ольга хлопотала возле чана, а в банном окошке горела свеча.
– Где же ваш улов?
– с прежней веселостью спросила она: от прошлого отчуждения не осталось и следа.
– Сегодня мне не повезло,- признался Русинов.- Но я прикормил место.
– Ужин не заработали,- вздохнула Ольга.- Придется кормить вас в долг.
– Сделайте милость,- улыбнулся он.- Я так устал... Где же Петр Григорьевич?
– В Соликамск поехал,- бросила она между делом.
– В Соликамск?
– Да... За лекарствами.
– Не ближайший свет... Ольга вошла в баню, оставив дверь приоткрытой: для дяди Коли на полке была устроена постель под марлевым пологом, непроглядным при свете свечи. На столе, приставленном к лавке, стояла пустая посуда - видимо, дядя Коля только что поужинал. Ольга забрала ее, глянула под полог: - Все хорошо, дядь Коль?
– Да, сегодня лучше,- отозвался он глухим голосом.- Петя уехал?
– Ага! Ну, спокойной ночи!
– Запусти ко мне собаку,- вдруг попросил дядя Коля.- Мне веселее будет.
– Прибегут - запущу,- пообещала она и вышла. Горы еще светились в розовом закатном солнце, но в долине потемнело, так что в избе стояли сумерки. На пасеке не было электроники, хотя под потолком во всех комнатах висели лампочки и в углу, за резными столбами, стоял телевизор.
– Как тут можно зажечь свет?
– спросил Русинов.
– Включить электростанцию,- сказала Ольга.- Только я не знаю, где ключ... Он летом живет без света. Хорошо, мы бы телевизор посмотрели! Русинов осмотрел вешалку у двери, подергал ящики хозяйственного шкафа за печью и нашел какой-то ключ, висевший возле рукомойника.
– Этот?
– Может, и этот.- Ольга собирала на стол при свете свечи.- Надо попробовать... Они вышли во двор, и Ольга указала на дверь рубленого хлева в самом углу. Ключ подошел, и Русинов оказался в тесном, оббитом оцинкованным железом закутке, где стояла электростанция "УД-4". Сделано все было по-хозяйскивыхлопная труба выведена на улицу, и бензиновый бак стоял там же, на стенах - аккуратная проводка и распределительный щит. В закутке была еще одна внутренняя дверь, запертая на навесной замок. Это было странно- дом Петра Григорьевича вообще не запирался, даже щеколды не было, а тут бронированный хлев... Русинов хорошо знал эти переносные станции, быстро разобрался и запустил двигатель. Под потолком засияла лампочка в защитном плафоне. Взгляд притягивался к внутренней двери: что он там прячет? Зачем туда проведен толстый кабель, рассчитанный на большую нагрузку? Для освещения хватило бы простого провода. Мастерская с деревообрабатывающим станком у Петра Григорьевича располагалась на повети... Он вернулся в избу, где горели лампочки и мигал экран телевизора.
– Ладно, господин полковник, вот теперь вы ужин заработали!
– счастливо сказала Ольга.
– Рад стараться! За ужином Русинов смотрел на нее, а она - в телевизор. Не хотелось верить, что Ольга входит в компанию "мелиораторов" либо служит им. Современная, красивая девушка, у которой разгораются глаза при виде какой-нибудь рок-группы, и таинственный "пермяк" дядя Коля, вокруг которого теперь вертится вся жизнь на пасеке... Ему хотелось разговорить ее, однако Ольга влипла в экран. Русинов походил по избе, рассматривая столбики, и случайно обнаружил еще один ключ, висящий на боковой стороне шкафа. Вряд ли на пасеке еще что-нибудь запиралось, кроме этих двух дверей в хлеву. Он незаметно снял его и положил в карман. Конечно, нехорошо открывать замки в чужом доме, но слишком неравные условия игры, которую ему тут предложили: о нем знают всё, он же - почти ничего об этих людях. И пока нет хозяина, надо успеть побольше увидеть. Тем временем музыкальная программа закончилась, и Ольга, спохватившись, позвала собак и побежала проведать дядю Колю. Русинов немедленно вошел в сарай, где трещала электростанция, вставил найденный ключ в пробой замкаподошел! Он распахнул дверь, оббитую железом, и в нос ударил тяжелый и стойкий запах кислоты. Выключатель оказался справа от двери... Здесь был настоящий аккумуляторный цех, по размерам и мощности годившийся для хорошей автобазы. У стены на длинном железном верстаке, покрытом резиной, стояло десятка полтора аккумуляторов, причем больших, используемых на танках и комбайнах. Еще штук двадцать аккуратно стояли вдоль стены, возле железного чана, где, видимо, их промывали. А в углу, на деревянных стеллажах, лежали новые, в импортной упаковке. Тут же были оплетенные бутыли с кислотой и дистиллированной водой. Над верстаком, прикрученное к стене, висело модное многоканальное зарядное устройство с гроздьями проводов. Русинов заглянул под верстак, где что-то белело, и разглядел десятка три щелочных аккумуляторов, применяемых для шахтерских ламп... Он быстро выключил свет и затворил дверь. Сбавил обороты двигателя электростанции, выровнял напряжение в сети. На пасеке любили свет! Зимой пчеловоду делать нечего, потому, наверное, и открыл аккумуляторный цех. Шофер лесовоза привозит и отвозит продукцию, и весь леспромхоз доволен. Частная предпринимательская деятельность. Только уж больно далеко от Ныроба! Хотя, с другой стороны, удобно прятаться от налоговой инспекции... Но какой дурак возит ему на зарядку шахтерские аккумуляторы? Из шахт Верхнекамского бассейна - слишком далеко, да и на каждой шахте есть свои аккумуляторные. Русинов открыл свою машину, включил печку, радиоприемник и портативный вулканизатор: за ночь аккумулятор сядет. А завтра еще выдернуть центральный провод зажигания и погонять стартером, чтобы уж посадить окончательно. Потом он заглянул в избу, повесил на место ключ и сел к телевизору. Ольга была уже на крыльце.
– Как самочувствие дяди Коли?
– спросил он.
– Вколола димедрол, может, уснет.- Ольга устроилась возле телевизора: шла примитивная и глупая передача "Выбери меня". Ведущий-сводник пыжился изо всех сил, чтобы развеселить публику.
– У него плохой сон?
– Две недели не спит...
– Оля, позвольте мне его посмотреть?
– попросил Русинов.- Это по моей части.
– Нет, это не по вашей части,- отрезала она.- Сниму боль в суставах будет спать как миленький.
– Вы что, не доверяете мне?
– улыбнулся он.- Может, диплом показать?
– Я-то и доверила бы, да он не согласится,- объяснила она.- Привередливыйневозможно. Раньше его мама лечила, теперь я.
– Мама тоже врач?
– Фельдшер.
– А папа? Ольга обернулась к нему и сказала с предупреждающей угрозой: - А папа у меня - милиционер! Участковый!
– Вот как!
– засмеялся Русинов.- А мы сейчас не на его участке?
– Нет, он в Гадье живет. Что, испугались?
– Конечно, испугался: с детства милицию боюсь.
– Папа очень строгий,- с любовью сказала она.- Его все слушаются и боятся. Если дядя Коля дружил с отцом Ольги, значит, имел документы и был личностью известной. Но почему же он так похож на Авегу?! И почему к нему приходит без вести пропавший разведчик Виталий Раздрогин?
– Оля, а вы помните Владимира Ивановича?
– решился спросить Русинов.
– Это кто?
– Она наморщила лоб.
– Соколов.
– Не знаю,- сказала Ольга.- Не слышала... А кто он?
– В этих краях жил, мой знакомый,- пояснил Русинов.- А Авегу помните?
– Авегу помню!
– вдруг с интересом воскликнула она, и у Русинова перед глазами зашатались столбики.- Но вы-то откуда его знаете?
– Видите, оказывается, у нас есть с вами общие знакомые!
– не скрывая торжества, произнес Русинов. Ольга его радость поняла по-своему: - Это ни о чем не говорит, господин полковник. На вас дурно действуют такие передачи! Она выключила телевизор: здесь работала всего одна программа. Русинову хотелось немедленно расспросить ее об Авеге, но Ольга снова очужела и, по виду, не намеревалась больше вести разговоры. Можно было спугнуть ее, а потом уж никогда не поправить отношений. Хотя тот интерес, что возник в ее глазах при упоминании Авеги, продолжал существовать.
– В таком случае я пошел спать!
– заявил Русинов.- Кстати, передача очень хорошая. Когда люди встречаются - всегда хорошо. Спокойной ночи! Он пошел в свою палатку. От счастья и какого-то мальчишеского азарта хотелось прыгать. Авегу здесь знали! Наконец-то отыскался первый человек, который помнил его! Владимира Ивановича Соколова Ольга не знала, но Авега был ей знаком. Значит, он отсюда, из этих мест. Но почему же никто не откликнулся, когда объявляли на него розыск? Даже Ольгин отец, работник милиции, участковый! К нему-то уж точно попадал плакат с портретом Авеги... Сначала он забрался в спальный мешок, однако через пять минут ему стало душно и жарко в палатке. Вопросы и мысли распирали сознание, и, несмотря на прошлую бессонную ночь, спать не хотелось. От волнения он выбрался на улицу и закурил. В траве бесконечно трещали кузнечики, разогретые солнцем земля и камни теперь отдавали тепло, вездесущий запах нектара, текущего с пасеки, кружил голову. Отец Ольги! Вот кто много знает! И крепко молчит, если на него не могла выйти Служба. А Ольга проговорилась случайно, по своей природной откровенности. И возможно, поняла это, поскольку тут же скомкала разговор. Завтра она расскажет все Петру Григорьевичу, а может, и дяде Коле... Если пчеловод появился здесь двенадцать лет назад, то он не должен знать Авегу, которого задержали в Таганроге еще в 1975 году. Ольге, поди, и десяти лет не было, но детская память очень цепкая, а сознание образное, потому и помнит. Авега, как и дядя Коля, был вхож в дом Ольгиного отца. Вот бы с кем познакомиться! Русинов снова забрался в кабину, не включая света, отыскал в бардачке складной нож и срезал растяжки, удерживающие талисман - медвежонка. Нефритовая обезьянка была одним из главных козырей, своеобразным пропуском, опознавательным знаком, способным привлечь к себе внимание тех, кто знал символ этого божка. В руках Русинова был ключ, которым можно было отпереть пока еще неведомый замок.

9

После закрытия Института у Русинова появилось время, чтобы сесть и обдумать все, что он наработал за эти годы, и как бы выделить из всего теоретического и практического материала основные направления, по которым можно было двигаться дальше. Он уже не мог жить без исследовательской работы: сознание давно сориентировалось на бесконечный поиск, и это считалось своего рода психическим "заболеванием", которым страдают ученые, геологи, альпинисты, спелеологи, аквалангисты и литературные графоманы. Проникнуть в тайны "сокровищ Вар-Вар" можно было двумя путями: один долгий и кропотливый - через карту "перекрестков" и раскопки предполагаемых мест, где стояли арийские города, другой обещал более скорый, но сомнительный результат - проследить путь Авеги, отыскать место, откуда он носил соль на реку Ганг, и кто его посылал с этой солью. Русинов по совету Ивана Сергеевича решил отрабатывать оба эти направления и, выбрав время, отправился искать Ларису Андреевну- дочь участника экспедиции двадцать второго года Петухова. Она не пожелала возвращаться в Новгород после эвакуации и, как сообщила Ольга Аркадьевна Шекун, осталась жить на станции Киря в Чувашии. Русинов приехал в поселок Киря и под видом, что ищет родственницу, начал поиск Ларисы Андреевны. Надежды, что она и сейчас живет здесь, отпали сразу же, как он побывал в паспортном столе. Мало того, он получил информацию, что человек с таким именем никогда не проживал на территории Алатырского района, куда входил этот поселок. Через среднюю школу, а потом через районный архив ему удалось выяснить, что эвакуированные работали на заводе, который тоже был эвакуирован с запада, но впоследствии остался в Чувашии навсегда. К счастью, на заводе вели его летопись, и через одного ветерана Русинов нашел списки рабочих времен войны. Лариса Петухова там значилась, и была отметка, что она эвакуирована из Новгорода. Однако была и другая отметка - выехала в сорок четвертом году по месту своего постоянного жительства! То есть вернулась в Новгород после его освобождения. Выходило, что сестра Андрея Петухова, Ольга Аркадьевна, его попросту обманула. Наверняка обманом было и то, что она не поддерживает с племянницей никаких отношений. Русинов хорошо помнил известного в Новгороде детского врача, беседу в прошлый приезд к Ольге Аркадьевне, и этот, возможно, и благородный обман показался ему странным. Русинов выпросил у Ивана Сергеевича телеграфный денежный перевод и, минуя Москву, на своей "Волге" отправился в Новгород. Ольга Аркадьевна оказалась в доме престарелых: докармливать ее было некому. Жила она в небольшой чистенькой комнате с казенной мебелью и, кажется, радовалась своему положению. Поселившись тут, она словно избавилась от всех прошлых предрассудков в отношении своих молодых лет и была намного словоохотливее и откровеннее. Она сразу же узнала Русинова, по-старчески восхищенно начала рассказывать, как ей хорошо стало здесь после одинокого житья в своей квартире. Русинов не торопил ее и не задавал вопросов, а лишь направлял разговор к годам эвакуации. Ольга Аркадьевна пустилась в воспоминания и неожиданно призналась: - Простите меня великодушно, молодой человек. Я тогда сказала вам неправду. Лариса и в самом деле не вернулась в Новгород и на станции Киря не осталась. Они гуляли по березовым аллеям, окружавшим дом престарелых. Ольга Аркадьевна держалась за его руку и опиралась на палочку.
– Где же она?
– спросил Русинов.- Я ездил, искал...
– Не найдете,- заверила она.- И не старайтесь... Я должна открыть вам одну тайну. Но скажите: почему вы интересуетесь Андреем?
– Я историк,- сказал он, и это не было большой ложью.- Хочу написать об экспедиции, в которой работал ваш брат. Ольга Аркадьевна тихонько рассмеялась: - Мне почудилось... вы из КГБ! Вы в прошлый раз так спрашивали... Как всю жизнь меня спрашивают. Русинов рассказал ей об истории экспедиции Пилицина и назвал всех ее участников, однако Ольга Аркадьевна никого из товарищей не знала. Но вдруг доверительно сообщила: - Андрей остался жив! И мы встречались с ним в Новгороде! Он приезжал.
– В сорок четвертом году?
– Да, приехал тайно, скрывался... Забрал с собой Ларису и уехал. Одну ночь переночевал. Мы только вернулись из эвакуации и еще прописаться не успели.
– Куда же он уехал?
– Русинов едва сдерживал волнение.
– Не сказал,- вздохнула Ольга Аркадьевна.- Когда появился - сразу предупредил, чтобы ни о чем не спрашивала. Мы и не спрашивали. Догадывались... Он так сильно постарел, похудел. От прежнего половина осталась. Сказал, что приехал за дочерью. А Лариса его совсем не помнила и все у меня спрашивала - это правда мой папа?.. Я потом так жалела, что отпустила Ларису, да как было не отпустить? И ни одного письма! Думала, после войны напишут. Нет... Потом, когда Сталин умер, думала, когда Хрущев пришел... Видно, в живых нет. Так бы-то написали, приехали...
– Искать не пытались?- воспользовавшись паузой, спросил Русинов.
– Как не пыталась?
– затосковала она.- В пятьдесят девятом году подала на всесоюзный розыск по линии растерявшихся в войну родственников. Год ждаланичего... Потом в шестьдесят шестом заболела и дала объявление через газету. Помните, печатали списки "Отзовитесь!" и рубрика была- "Эхо войны"? В центральных газетах пять раз печатали... И приехал ко мне один молодой человек. Ласковый такой, вежливый. Я сразу поняла, откуда он. И давай меня выспрашивать, что мне известно про брата, про племянницу. Да ничего, говорю, не известно, потому и на розыск подала. А он и спрашивает: как это мы могли растеряться с Ларисой, когда из Чувашии выехали вместе и под бомбежки не попадали? Чаще-то терялись, когда ехали в эвакуацию... Мне солгать пришлось. Говорю: Лариса на фронт хотела, а ее не брали. И когда ехали в Новгород, на какой-то станции остановились рядом с военным эшелоном. Она будто бы за водой побежала, а сама, наверное, в этот эшелон попросилась. Или солдаты затащили... Тогда бывало всякое... Молодой человек ушел, а я после него уж больше не искала, боялась.
– Думаете, он был из КГБ?- поинтересовался Русинов.
– Я не думаю, я знаю,- уверенно заявила Ольга Аркадьевна.
– Удостоверение показывал? Нет, мне и показывать не надо. Я человека и так вижу. Насмотрелась на них...
– А сам Андрей Аркадьевич хоть что-нибудь рассказывал? Не молчал же он все время!
– Не молчал...- проронила она.- Мне Ларису жалко было отдавать. На моих руках выросла, как дочь... Я Андрюше и говорю, мол, ей же учиться надо и замуж пора. А уедет с тобой - что там станет делать? Если сам скрываешься, то и ей придется... У Андрея только характер старый остался, смеется: я, говорит, и выучу ее, и работу найду, и замуж выдам! Такого жениха присмотрел!.. Потом он с Ларисой долго разговаривал, один на один. Не знаю, что наговорил, но она загорелась, засобиралась с отцом. Когда я их провожала - расплакалась... Ольга Аркадьевна вытерла платочком слезы и вдруг подняла на Русинова глаза, полные восхищения.
– Он мне одну вещицу подарил! На память! Это, говорит, тебе утешительница: когда затоскуешь - возьми в руку и зажми в кулак, и сразу станет хорошо. Игрушка такая... Я, Дура, эту игрушку из рук не выпускала, когда Лариса уехала,- она снова оживилась.- А еще знаете что сказал? Ей-Богу, как вспомню, мне так странно становится! Не переживай, говорит, сестренка, война кончится весной сорок пятого года. И начнется снова только через сорок лет. Число "сорок", говорит, число роковое... И предупредил, чтоб никому об этом не рассказывала.
– "Сорок" значит "со роком",- задумчиво проговорил Русинов.- Он был прав... А откуда он знал- не сказал?
– Нет, не сказал,- вздохнула Ольга Аркадьевна.- Я же не спросила. Он же любил болтать, думала, успокаивает меня, чтобы за Ларису не переживала. Когда война кончилась- вспомнила. Угадал ведь! И когда эта перестройка началась- опять вспомнила... Только и слышу- там война, там война! Погляжу кругом - вроде мир, а люди гибнут... Что было не спросить, когда новая война кончится? Наверное, Андрюша знал. Когда человек живет в опасности, между жизнью и смертью, ему многое открывается. Он ведь явился-то к нам как с того света. И если бы не игрушка эта... А так достану ее, посмотрю нет, не приснилось!
– Покажете мне игрушку?
– попросил Русинов.
– Покажу,- пообещала она и повела его в свой утешительный дом. Русинов долго рассматривал маленькую - помещалась в ладони - нефритовую обезьянку и ощущал, будто прикасается к иному миру. Она была выточена руками большого мастера, и еще тогда, не зная подлинного возраста этой вещицы, он понял, что игрушка-утешительница явилась на свет откуда-нибудь из кургана или городища. Скорее всего, это был домашний либо путевой божок, но не детская забава. Он мысленно перебирал все знакомые культуры и культуры, в которых бы обезьяна почиталась как кумир, и не мог вспомнить. Возможно, в каких-нибудь мелких африканских культурах и существовал такой бог, но откуда же она появилась у Андрея Петухова?
– Возьмите ее себе,- неожиданно сказала Ольга Аркадьевна.- Я теперь здесь живу, утешилась... Только у меня просьба к вам: если что узнаете об Андрее или Ларисе - сообщите мне. Лариса, может быть, и жива еще... Хотя у меня подозрение есть. Их могли арестовать в сорок четвертом, по дороге... Русинов пообещал, что непременно выполнит ее просьбу: нефритовая обезьянка согревала ладонь и в самом деле утешала...

Он счистил с божка слабообожженную глину. Отер пыль и спрятал в карманчик с замком-"молнией", где хранился кристалл КХ-45. Время было около полуночи, а он не находил себе места. Дождавшись, когда в избе погаснет свет, он вошел во двор и, прежде чем выключить станцию, постоял, в надежде, что Ольга выйдет и попросит его об этом. Она не вышла... Перед рассветом Русинов все-таки заснул и сразу же увидел сон, будто ему подарили молодого, с большими рогами быка. И надо его вести куда-то далеко, через деревню, а веревка короткая - не ухватиться. Он кое-как повел его по улице, залитой множеством мелких светлых луж,- будто только что прошел летний дождь. И вдруг бык сорвался и побежал к другому, точно такому же,- назревала драка. Тогда Русинов запрыгал через лужи, чтобы не намочить босых ног, встал между быками и попытался ухватить своего за повод. Однако чужой разогнался и вонзил рога ему в спину... Русинов проснулся от боли и сразу же увидел перед собой Ольгу. Яркое утреннее солнце, вывалившись из-за хребта, пронизывало сетчатые стенки палатки тончайшими лучами. Он с трудом пошевелил головой: боль, словно огненная спица, прокалывала основание черепа и позвоночник между лопаток. Вчерашние земельные работы не прошли даром...
– Я подумала, вы обманули меня,- сказала Ольга.- Переворачивайтесь на живот, сделаю массаж.
– При острой боли нельзя,- проговорил он.
– Можно,- заявила она и помогла ему перевернуться. Руки у Ольги были шершавыми и властными. Она села на Русинова верхом, заставила его максимально прижать подбородок к груди и сильными движениями снизу вверх размяла шею, затем простучала ее ребрами ладоней и перебралась к лопаткам.
– Невралгия, да еще и застарелая,- сказала она.- Спать нужно только на досках, а у вас тут перина... Ее ворчание отчего-то было приятным, успокаивало боль и наполняло утро предощущением счастья.
– Сегодня в обед я вас распну на "голгофе", так и быть...
– А дядя Коля?
– У дяди Коли будет перерыв... Полежите так, я мазь принесу! Ольга принесла какую-то мазь в широкогорлом флаконе, намазала ее на свои ладони и стала медленно и бережно втирать в кожу на позвоночнике. И настроение у нее стало мягче, и голос нежнее...
– Это вытяжка из грязей Мацесты,- пояснила она.- Теперь жуткий дефицит... Цените!
– Ценю,- пробормотал он, прикрывая глаза и слушая ее руки.
– Откуда же вы Авегу знаете, Александр Алексеевич?
– неожиданно спросила Ольга.
– Мой пациент был, в клинике,- сдержанно объяснил он.
– В какой клинике?
– По моему профилю...
– Тогда ясно,- не сразу проронила она.- Теперь вставайте! Позавтракаем, и мне пора к пациенту.
– Да, пора!
– Он сел, пошевелил шеей, руками - боль отступила, но ослабла подвижность позвонков.- Мне сегодня надо в Ныроб съездить...
– В Ныроб?
– удивилась Ольга.- А как же "голгофа"?
– Я до обеда обернусь!
– заверил он.- И делайте со мной что хотите.
– Нет уж, пока Петр Григорьевич не приедет- не уезжайте,- то ли попросила, то ли потребовала она.- Я боюсь остаться одна!
– А со мной - не боитесь?
– засмеялся Русинов.
– Лучше уж с вами, чем одной...
– Но вчера вечером напугались!
– Я не напугалась!
– с иронией заявила Ольга.- Показалось, что вы... какой-то странный человек. Вы себе на уме, вам трудно доверять. И не знаешь, что ожидать. Признайтесь, вы ведь скрытный человек?
– Вы правы, Ольга,- серьезно сказал Русинов.- Жизнь заставляет. Но и вы тоже... скажем, не очень открытая и простая.
– Я глупая как пробка!
– возразила она.- А язык мой- враг...
– О чем это вы?
– Одевайтесь!
– приказала Ольга и вышла из палатки. На столе он увидел заботливо приготовленный завтрак, причем не по-деревенски, как было у Петра Григорьевича, а все- сыр, масло и обжаренная колбаса с яйцами- в отдельных тарелках, с ножами и вилками.
– А дядя Коля?
– спросил Русинов.
– Дядя Коля уже завтракает!
– объяснила она.- Говорит, сегодня уснул часа на два.
– Поздравляю!.. У него отложение солей?
– Да, и сопутствующие...
– У Авеги тоже было отложение солей,- между прочим заметил он. Ольга положила вилку и, глядя Русинову в глаза, неожиданно предложила: - Давайте так, Александр Алексеевич: вы о нем не спрашивали, а я вам ничего не говорила.
– Почему?
– изумился он.
– Долго объяснять... У отца были неприятности... И вообще, забудьте об этом человеке,- она еще не умела хитрить и скрывать своих чувств, хотя очень старалась.- Есть такое поверье: кто думает об Авеге, тот обязательно пострадает... Ну, тоже будут неприятности... Договорились? Она действительно вчера проговорилась и теперь хотела исправить свою оплошность. Он расценил это по-своему - скорее всего, отцом ей было запрещено говорить об Авеге.
– По рукам!
– Он подал ей ладонь.- Пусть это будет нашей тайной!
– Намек ясен!
– улыбнулась она.- Только я вас совсем не знаю. Вы для меня - тьма...
– Ну уж - тьма!
– нарочито возмутился он.- Можно сказать, пуд соли съели! Ольга лукаво сощурилась - не зря ей такое имя дали!
– Вы что? Решили за мной поухаживать? Приехали весело провести отпуск, порыбачить, отдохнуть и покрутить роман с молодой докторшей? Как на курорте, правда? Полный комплект удовольствий!
– Вы меня насквозь видите,- признался Русинов.- И на три метра под землю... Хотел вас обмануть! Втереться в доверие, обольстить, пообещать золотые горы, а потом - исчезнуть.
– Папа вас из-под земли достанет!
– Только папа меня и удерживает,- вздохнул он и спохватился:- Оль, я вам не надоел еще со своими переводами?
– Вот это как раз мне интересно!
– Как "роман" переводится, знаете?
– С какого?
– Опять с русского!
– Конечно, не знаю! Русинов тут же оседлал любимого конька: - В древности это слово звучало "рамана". "Ра" - это солнце, "мана"звать, манить, притягивать. Буквально получается- "манящая, как солнце"! Красиво, правда? Или "солнцем манящая"! Когда Ольга ушла, Русинов выключил в машине все приборы, включенные ночью, и достал с верхнего багажника лом: "удочка" была тяжеловатая, но серьезная. Он готов был, как тот шофер лесовоза, кричать в этот день - горы сверну! А валуны на дне раскопа лежали мертво, и гравий, спрессованный и заизвесткованный тысячелетиями- по "подошве" морены стекали осадковые воды,- напоминал бетон. Лом звенел и дребезжал в руках, излечивая невралгию. Часа за три он с трудом расшевелил верхние камни и скатил их в реку. Под ними оказались валуны еще тяжелее, но ниже их лом уже не встречал преград и не скрежетал, тупо и беззвучно ударяясь о твердую землю. Щели между валунами медленно заполнялись мутной водой... Русинов выкорчевал из вязкого, серого суглинка плоский камень, отвалил его в сторону и сделал лопатой русло для водооттока: берега реки были сухими, ключи питали ее, струясь под мореной. Второй валун взялся легче, и когда дно раскопа освободилось, он убрал верхний слой перемешанной с гравием земли и еще глубже прорыл канаву. Морена кончилась. Это слово переводилось точно и просто - мертвая земля... Но и та, доледниковая земля, на которой жили арии и по которой бродили мамонты, тоже казалась мертвой. Закрытая от света и солнца, она ослепла; под тяжестью камня, под чужой солоноватой плотью разрушалась ее плодоносная благодать; и теперь она была серая, невзрачная и безжизненная, как пустыня. Земля обратилась в прах, и то, что накапливала в себе многими тысячелетиями, тоже превратилось в вязкий, белесый суглинок. Присутствие на ней любой формы жизни- растений, животных, человека, всякий их след перегной, кость, разбитый сосуд - все смешалось, растворилось, ушло в небытие. Все-таки он решил продолжать раскопки, двигаясь вдоль берегового откоса на восток, где моренные отложения достигали всего двух метров. Он зачистил восточную стенку обнажения - доледниковая поверхность земли была почти ровной и не имела уклона в сторону реки: по-видимому, ее современное русло образовалось во время таяния ледника. Поэтому, кроме раскопок, следовало тщательно обследовать речку вниз по течению - камни со следами человеческих рук могли быть разнесены на многие десятки километров. Русинов начал вскрывать намеченный участок и вдруг услышал над головой голос пчеловода: - Да, рыбак-рыбачок, тебе и бульдозера не надо!
– Он сидел на валуне, торчащем из берегового склона. Эта его привычка подходить неслышно и говорить неожиданно громко заставила вздрогнуть Русинова, погруженного в свои размышления.
– Молодец!
– без всякой иронии, откровенно похвалил Петр Григорьевич.- Это же надо- столько земли переворочал! Русинов воткнул лопату и выбрался из раскопа. Пчеловод неторопливо спустился к нему, на ходу осматривая пробитую в берегу щель и качая головой.
– Какая ярость должна в человеке гореть, чтоб землю так рыть!
– восхитился он и вдруг мгновенно забыл о яме.- Пошли! Я что пришел-то! Пошли скорей!
– На обед, так еще рано...- начал было Русинов, но Петр Григорьевич возбужденно потянул за рукав: - Какой обед? Идем, что-то покажу! Увидишь- про обед забудешь! Его глаз с расширенным черным зрачком ликовал. Русинов и не подозревал, что на пасеке, пока он ковырялся в раскопе, гостей увеличилось втрое. Возле избы лежала куча огромных рюкзаков с притороченными к ним палатками и спальными мешками, а отдельно, в чехлах, треноги и какие-то приборы. Шесть человек с лопатами в руках что-то копали метрах в ста от пасеки, наверное расчищали площадку для лагеря. После прошлой ночи, когда в этом глухом углу они остались вдвоем с Ольгой - дядю Колю можно было не считать,- он ощутил свободу и какой-то радостный, выжидательный покой. Теперь даже появление шести человек показалось Русинову многолюдьем, московской толчеей. И сразу куда-то пропало очарование тишины, пустынного места; незнакомые, чужие люди отнимали у него то равновесие души, что установилось уже за эти несколько дней на пасеке. Судя по вещам, приехали какие-нибудь альпинисты или геологи, а это значит, по вечерам, когда начинают петь ночные птицы, будешь слушать ор, гам, гитарный дребезг. По крайней мере, с неделю, пока не устанут либо не затоскуют и не научатся слушать тишину. Эту новую команду гостей, похоже, привез откуда-то Петр Григорьевич и теперь ликовал от обилия народа.
– Ох, сейчас как весело будет! На целый месяц приехали! Чтобы не показывать своих чувств, Русинов ушел к бане, где возле чана дежурила Ольга. Видимо, она тоже была не в восторге. Дядя Коля лежал распятый и заваленный парящей пихтовой лапкой.
– Вам еще рано,- заметив любопытство Русинова, сказала она.- Сеанс будет после обеда.
– Меня зачем-то Петр Григорьевич притащил,- сознался он и отошел от чана не подпускала и близко!
– Я там мирно ловил рыбу... Только клюнуло, а он пошли!
– Не оправдывайтесь!
– Оля, не знаете, что за представление будет?
– спросил Русинов и сел с ней рядом на скамеечку возле бани.- Говорит, покажу что-то,- не показывает...
– Известно что!- усмехнулась она.- Опять будут учить летать.
– Летать?- изумился он.- На дельтаплане, что ли?
– Да... Третий год пошел.- Она вздохнула.- В позапрошлом году был вывих шейных позвонков, в прошлом году- руку сломал, лучевую кость... Что нынче будет?
– Это что за люди?
– Это не люди, это пришельцы-"тарелочники",- серьезно сказала Ольга.Погодите, сюда еще "снежные чело-веки" нагрянут...
– Ну, и летают здесь "тарелки"?
– Представьте себе, каждую ночь!
– Почему же мы не видели? Вчера, например.
– Пока пришельцев нет здесь- "тарелки" не летают,- объяснила она.Редко-редко... А как приедут- десятками. Они говорят, это у них период активности начинается. Вот и приезжают к этому периоду. Может, уже сегодня полетят. Русинов никогда не видел этих "тарелок", хотя рассказов о них наслушался достаточно. Одно время проблемами НЛО заболел сосед по московской квартире и заразил тогда его десятилетнего сына Алешу. Тот обклеил себе комнату снимками с какими-то неясными пятнами различной формы и погрузился в литературу. Благодаря этому он стал читать по-английски и в конце концов увлекся языком - и то польза.
– Пойдем смотреть на "тарелки"?- предложил он, оживившись.
– Погодите еще,- остановила Ольга.- Как полеты пройдут. А то свернет себе шею, Икар...
– А они существуют, эти "тарелки"?
– спросил Русинов.- Или плод зрительной фантазии? Галлюцинации?
– Не знаю,- пожала плечами Ольга без всякого интереса.- Я каждое лето вижу, летают. В прошлом году больше появлялись во-он оттуда,- она указала за речку.- Иногда из-за хребта вылетают... Да сами увидите.
– Ну а снежные люди?
– Эти в горах где-то живут...
– И что, видели?
– Сама не видела,- улыбнулась она.- Но у меня дома куча фотографий. Мне один "снежный человек" подарил. Ухаживал тут за мной и подарил.
– За вами ухаживал снежный человек?- рассмеялся он.- Любопытно! Я вас ревную!
– Жалко, что не настоящий,- серьезно проговорила она.- А этот был как раз по вашему профилю...
– А они есть, настоящие? Ольга помолчала, и Русинов в короткую эту паузу уловил в ее глазах тень какой-то давней мечты, ставшей сейчас уже просто воспоминанием и тоской. Вдруг ему вспомнилась Инга Чурбанова, спасенная Данилой-мастером. Детский ее рассказ с течением времени отчего-то все меньше походил на сказку.
– Наверное, есть,- проговорила Ольга.- Только не такие, как на фотографиях... Там они похожи на обезьян. Подозреваю, что подделка. Фотомонтаж. Русинов отыскал палку, чтобы начертить на земле таинственный знак и показать Ольге, и не успел. От избы вприпрыжку бежал возбужденный Петр Григорьевич.
– Ага!
– закричал он, словно поймал Русинова на месте преступления.- Да ты, рыбак, не промах! Вижу, на кого удочку забрасываешь! Какую рыбу белугу выловить хочешь! На минуту оставить нельзя!.. Он заглянул в чан, пощупал рукой пихтолапку, занырнул поглубже - остался доволен.
– Ну, идем!
– приказал он.- А то вон ветер подымается, погода портится, скорей! И ты, костоправша, собирайся!
– Он снова сунулся к чану.- Эх, пермяк-солены уши, не поглядишь! Ну ничего, лежи. Как одыбаешься, ходить начнешь - посмотришь! Пришельцы уже вытащили дельтаплан на взлетную полосу, только что удлиненную, и теперь кружились возле него. Русинов обрадовался, что лагеря "тарелочников" здесь все-таки не будет: Ольга сказала, будто они сегодня же уйдут выше в горы, чуть ли не до самого перевала, где у них есть свой, давно обжитый стан и откуда виден горизонт на сотню километров. Петр Григорьевич пританцовывал от нетерпения и распиравшего изнутри восторга, а Русинов присматривался к пришельцам. Это были три уже не совсем молодые пары, лет по тридцать пять мужчинам и чуть меньше женщинам. Все они удивительно походили друг на друга, и, чтобы различать их, следовало вначале привыкнуть к каждому. Несколько выделялся лишь одинвидимо, старший в группе, хотя годами был чуть моложе остальных. Он-то и был тем пилотом-инструктором, обучавшим летать Петра Григорьевича. Скоро Русинов понял, в чем причина их схожести: пришельцы не смотрели себе под ноги, на землю, и взгляды их большей частью были устремлены в небо, а лица при этом чем-то напоминали лицо Авеги, встречающего солнце. Погода и в самом деле портилась. С сибирской стороны, из Зауралья, тянулись низкие, вровень с хребтом, холодно-серые тучи, и ветер волновал верхушки сосновых островов среди старого, зарастающего лесоповала. Старший пришелец сел в кабину и запустил двигатель. Все остальные отпрянули от самолета, сгрудились и уже вовсе не спускали глаз с неба, хотя дельтаплан стоял на земле и прогревал мотор. Неожиданно для себя Русинов ощутил волнение: увлечение сумасшедших этих людей, окружавших его, неведомым образом передавалось и возбуждало чувства. Петр Григорьевич не стоял на месте- бегал с открытым ртом и вытянутым от страха и восторга лицом. Пилот-пришелец прибавил оборотов, сорвал с места дельтаплан и стал кататься по взлетной полосе, проверяя ее и этот несерьезный на вид аппарат. Действовал он смело, привычно, и подбежавший к Русинову пчеловод похвастался на ходу: - Во дает! Летчик! Спортсмен! Мастер спорта по высшему пилотажу! Ничего, да?! Эх-х!.. Наконец пришелец вырулил на старт, поставив дельтаплан против ветра, дал большие обороты и неожиданно легко взмыл в воздух. Чувствовалось, что за управлением действительно мастер спорта, в руках которого ненадежная эта машина, уверенно выписывая круги, ныряла вниз, делала крутые и смелые виражи почти у самой земли и потом возносилась высоко вверх. Петр Григорьевич неожиданно замер, глядя из-под руки, и, кажется, перестал дышать. А когда дельтаплан зашел на посадку и плавно, как парашют, опустился на полосу, пчеловод сорвался с места и закричал: - Понял! Все понял! Давай! Давай я!..
– Начинается,- проронила Ольга.- Сейчас полетит! Пилот-пришелец уступил место Петру Григорьевичу, а сам перебрался к нему за спину. Пчеловод надел мотоциклетный шлем, валявшийся на траве, скинул сапоги и уселся за управление босым.
– Поехали!
– послышалось сквозь завывающий треск двигателя. Взлетел он достаточно толково, довольно круто набрал высоту, сделал разворот, и слышно было, что-то орал сверху, пролетая над головами "тарелочников". Совершив полный круг, Петр Григорьевич стал заходить на посадку, и тут дельтаплан стал то махать крыльями, то клевать носом. С первого раза сесть не удалось. Двигатель снова взвыл и понес оранжевый треугольник в небе. После второго круга он крался к земле, как вор, и только не оглядывался. Ольга вдруг вцепилась в руку Русинова: - Упадет!.. С земли стало видно, что машину сажают в четыре руки. Наконец колеса коснулись земли, и уже здесь непослушный дельтаплан почему-то вильнул и, скатившись с расчищенной полосы, уехал в траву. Ольга облегченно вздохнула, однако мотор снова набрал обороты и вытолкнул дельтаплан к старту.
– Все понял!- кричал Петр Григорьевич.- Сейчас сам! Сам!.. И снова взлетел. В воздухе пчеловод уже чувствовал себя уверенно, выписал над пасекой большую восьмерку и через несколько минут потянул на посадку. На сей раз дельтаплан довольно удачно опустился на землю, причем без помощи пилота-пришельца. Тот похлопал пчеловода по плечу, что-то внушил ему, указывая на управление, помахал руками и выскочил из кабины. Петр Григорьевич развернул аппарат и вырулил на старт.
– Пошел!
– крикнул ему инструктор. Пчеловод взлетел, набрал высоту и после первого разворота неожиданно потянул куда-то в сторону перевала. Сначала не слышно стало урчания двигателя, а потом оранжевый треугольник истончился и пропал из виду.
– Куда это он?
– заволновалась Ольга.- Расшибется же! Пришельцы смотрели в небо по разным сторонам, выискивая самолет. Было тихо, и лишь ветер шумел в недалеком сосновом островке. А тучи между тем скатывались со склона хребта и напоминали движущийся ледник. Прошло около получаса, прежде чем пилот-инструктор указал на горизонт и спокойно сказал: - Вон. Нормально идет. Петр Григорьевич оказался в противоположной стороне, видимо заложив огромный круг. Ветер вверху был покрепче, и дельтаплан потряхивало.
– Хорошо держит, молодец,- комментировал пилот-пришелец.- Если бы еще земли не боялся, давно бы уж летал. Пчеловод обвыкся в воздухе и действительно управлял машиной смело и аккуратно. Он совершил над пасекой круг и зашел на посадку. Инструктор неожиданно забежал ему навстречу и стал в траве неподалеку от начала полосы. Дельтаплан налетал прямо на него, а пришелец безбоязненно стоял по пояс в траве и держал над собой руки.
– Что он делает?- спросил Русинов, ощущая беспокойство.
– В прошлый раз так же делал,- напряженно проговорила Ольга.- Да все равно перелом... Она не успела договорить. Казалось, дельтаплан зацепил пришельца и швырнул в траву. Однако тот вскочил и закричал вслед: - Обороты!! Обороты!!. Колеса машины тронули землю лишь за серединой полосы, и если бы ее не удлинили, Петр Григорьевич кувыркался бы уже по полянке. Однако он благополучно остановил дельтаплан у самой травы, заглушил двигатель и заорал: - Приземлился! Я приземлился! К нему устремились пришельцы, тискали его, поздравляли, будто явившегося на землю инопланетянина. Только инструктор выговаривал: - Опять не сбросил обороты! Хорошо шел, правильно держал высоту. Вовремя бы убрал обороты, и сел бы, как ангел... Кажется, Петр Григорьевич его уже не слушал. Восторженный и полубезумный, он бегал босым, обнимал всех подряд и ликовал: - Теперь умею! Понял! И земли не боюсь! Ух, полетаем!.. И тискал сурового инструктора. Потом всей гурьбой двинулись к избе, оставив вздыхающий полотняным крылом дельтаплан на краю полосы. Пришельцы остановились возле своих рюкзаков, а Петр Григорьевич вдруг сорвался и побежал к бане.
– Варга!- закричал он, махая руками.- Ты видал? Я ж над тобой два раза пролетал! Варга! Русинов ощутил озноб, словно опять стоял у взлетной полосы и ожидал приземления: это было не просто другое имя или прозвище дяди Коли. Оно означало предназначение человека, как и имя "Авега", и переводилось "блуждающий под землей"...

10

До глубокой ночи на взлетной полосе, подальше от пасеки, чтобы не нарушать ее покоя, горел большой костер, звенела гитара и песни. Петр Григорьевич пировал с пришельцами, потчуя их сбитнем, медом и медовухой. А наутро они подняли свои тяжелые рюкзаки, выстроились в цепочку и побрели по тропе в горы. Примерно через час небо окончательно заволокло тучами и пошел нудный, долгий дождь. Петр Григорьевич расстроился, поскольку с утра собирался полетать и закрепить вчерашний успех, однако пилот-инструктор рекомендовал ему летать лишь в ясную, безветренную погоду. Вчерашний восторженный азарт продолжал существовать в нем, и, поглядывая, как пришелец, в дождливое небо, он принялся устанавливать над чаном брезентовый навес. Из-за полетов пчеловода Русинов пропустил время своего сеанса на "голгофе" и утром едва шевелил шеей. Боль с позвоночника между лопаток перекочевала в поясницу и лодыжку правой ноги. По опыту он знал, что стоит хорошенько размяться, и на целый день забудешь о том, что у тебя есть невралгия. Однако ему не хотелось выбираться из палатки, и он лежал, слушая дождь и оберегая боль; ему очень хотелось, чтобы снова пришла Ольга... Она же, с утра занявшись Варгой, будто забыла о нем. К тому же в прошлое утро они были вдвоем, а теперь находились под хозяйским оком. И не зря он вчера сказал про его "рыбалку" на рыбу белугу... Дождь действовал усыпляюще, и, чтобы не раскисать, не обольщаться надеждами, Русинов перевернулся на живот, выполз из спального мешка и занялся самомассажем. Кое-как размявшись, он решил устроить небольшой переполох и без всякого предупреждения съездить в Ныроб и дать телеграмму Ивану Сергеевичу, но тут же вспомнил, что специально посадил аккумулятор: иным способом было никак не узнать, зачем на пасеке существует целый зарядный цех. Он забрался в кабину, выдернул подсос и включил стартер. Под капотом раздался ленивый вздох двигателя, и все смолкло. Теперь эта затея с аккумулятором была почти не нужна - если существуют Варги - "блуждающие под землей", то теперь ясно, для кого предназначены и шахтерские лампы, и мощные батареи... Только вот что они делают под землей? Охраняют "сокровища Вар-Вар", или все-таки это секта солнцепоклонников, живущих в пещерах? Есть ведь пришельцы-"тарелочники", свято верящие в НЛО, неземные цивилизации, есть "снежные человеки"... Навес уже был готов, и Петр Григорьевич выкапывал по его периметру канавку, чтобы не заливало огонь под чаном. "Пермяк" - он же дядя Коля и Варга - парился в пихтовой хвое. Остеоартроз считался профессиональным заболеванием соледобытчиков: воздух соляных копей благотворно действовал на легкие, сердце и нервную систему, но, накапливаясь в организме, начинал разрушать суставы. Кроме всего, у Варги была светобоязнь. Сейчас он лежал без темных очков, поскольку небо было настолько пасмурное, что невозможно определить, где солнце. Глаза у него были выцветшие, бледно-зеленые, словно трава, выросшая под камнем...
– Смотри-ка, Оля!
– сказал пчеловод.- Рыбачок-то наш сам поднялся. А ты говорила - не встанет! Ольга расправляла и укладывала в стопку положки из ульев, пропитанные прополисом, которыми Варгу обматывали на ночь.
– Доброе утро,- сказал Русинов.
– Какое оно доброе?- весело рассердился Петр Григорьевич.- С утра зарядил... Одна надежда - ранний гость до обеда!
– У меня беда, Петр Григорьевич,- пожаловался Русинов.- Аккумулятор сел. А мне надо срочно в Ныроб съездить.
– Это разве беда?
– удивился тот.- Возьми мой "патруль" да съезди. Хоть прокатишься с ветерком.
– Я уж на своем как-нибудь,- отбоярился Русинов.- Мне бы только завестись... Аккумулятор старый, дохлый.
– Нынче с аккумуляторами проблема,- со знанием дела сказал пчеловод, неожиданно из щедрого превратившись в скупердяя.- Ничего, сейчас с буксира заведем... Ты что, по дождю и поедешь?
– Вчера еще надо было, а сегодня - до зарезу...
– Тогда сначала погоняй, подзаряди, а потом езжай,- научил пчеловод.- Не то заглохнешь в грязи- не заведешь. Он упорно не выдавал своего аккумуляторного цеха.
– Погоняю,- пообещал Русинов. Петр Григорьевич не поленился выгнать свою машину, потом цеплять на буксир "уазик" и таскать его по проселку. Верхний слой почвы раскис, колеса при включенной передаче скользили, словно по мылу, да и Русинов особенно не старался сразу запустить двигатель, рассчитывая, что пчеловоду надоест возиться под дождем и он откроет свой цех. Видимо, спрятанные под замок аккумуляторы были неприкосновенны в любом случае. Машину кое-как завели с буксира и оставили тарахтеть на проселке, возле пасеки требовалось сохранять полную тишину. После завтрака Русинов собрался ехать, и тут Петр Григорьевич вручил ему трехлитровую банку со свежим медом.
– Не посчитай за труд, отвези попутно,- попросил он.- Гостинчик. Вручишь Михаилу Николаевичу, такой плотный, рыжий, возле пекарни живет. Да он учитель, его все знают! Скажи, от меня ему вербный мед... По дороге Русинов сочинял телеграмму Ивану Сергеевичу. Надо было во что бы то ни стало вызывать его сюда. Конечно, ему будет нелегко сейчас сорваться из дома, а жене отпустить наконец-таки приземлившегося мужа. Но теперь исчез смысл сидеть ему в Москве и прикрывать "тыл": одно лишь открытие следа Авеги на Северном Урале перемещало сюда весь центр тяжести замысла этой экспедиции. И пусть себе на здоровье савельевская фирма вместе со Службой рыщут по квартирам, все равно там ничего нет. Здесь же сейчас возникает столько вопросов, что одной головы и пары рук мало. Иван Сергеевич считался одним из лучших аналитиков в Институте, и сейчас он бы, пожалуй, смог собрать воедино распадающиеся звенья, выстроить логическую схему действий лиц, чтобы иметь хоть какой-нибудь прогноз. Кроме всего, имея "не замыленный" развивающимися событиями глаз, он сумел бы взглянуть на ситуацию со стороны и оценить ее. Иначе можно было нечаянно сделать всего одну глупость, которая повлечет за собой необратимый процесс с непредсказуемыми последствиями. Русинов держал наготове опознавательный знак - нефритовую обезьянку, однако она могла вызвать обратную реакцию. Его подмывало пробраться ночью к Варге, предъявить утешительного божка и слегка приоткрыться, рассказав ему о судьбе Авеги. При этом следовало убедить его в своих добрых и благородных намерениях, вызвать доверие, и лишь при этих условиях можно было ожидать ответной откровенности. Но как убедить совершенно непознанного Варгу, если он не смог сделать этого с Авегой за много лет? Да и вообще, открываются ли они, "мелиораторы", есть ли к ним ключ? Что, если они - неизвестная секта солнцепоклонников, не имеющих с внешним миром никаких внутренних связей? Чтобы двигаться дальше, необходимо было ответить хотя бы на часть этих вопросов... В Ныробе Русинов отыскал почту и написал на бланке текст телеграммы: "Отдыхаю, рыбалка отличная, погода жаркая, загораю, безумно скучаю. Целуй Алешу. Александр". Телеграмму он посылал бывшей жене - так было условлено с Иваном Сергеевичем. Он должен был понять, что его тут уже припекает. Телеграфистка прочитала, взглянула на Русинова и засмеялась: - Сегодня не позагораете!
– Да и завтра тоже,- согласился он.- Где у вас тут пекарня?
– Свеженького захотелось?
– спросила она, однако Ру-синов промолчал, чтобы не заводить разговора и не об-ращать на себя внимания. Телеграфистка приняла телеграмму, объяснила, как отыскать пекарню, и он, в самом деле, прежде чем идти к учителю, купил горячего хлеба: надо было проявлять инициативу, потому что жить в нахлебниках у пчеловода становилось уже неловко, хотя Русинов был уверен, что его держат на пасеке как своеобразного подопытного. Кормят же кроликов в клетке... Михаил Николаевич оказался дома. Сидел босой на крыльце под навесом, довольно улыбался, а возле него и по нему ползали четверо детей возрастом от двух до пяти лет и поразительно на него похожих. Веснушчатые, рыжеволо-сые крепыши, только бород не хватало. Когда вокруг лил дождь, на крыльце было особенно уютно, сухо и чисто. Русинов вручил ему банку с медом, к которому дети отчего-то не проявили никакого интереса, а гостеприимный учитель, напротив, очень ему обрадовался и стал зазывать в дом попить чаю. Русинов отказался, сославшись на дорогу и спешку: можно было опоздать на "голгофу".
– Мед точно вербный?
– уточнил Михаил Николаевич.
– Сказал, вербный,- Русинов стоял у края навеса, чтобы не следить по чистым доскам мостков.
– Хорошо!
– одобрил учитель.- Лечебный!.. А вы отдыхаете у Петра Григорьевича?
– Отдыхаю...
– И сейчас, значит, назад?
– Назад...
– Тогда одну минуту!- Михаил Николаевич ушел в сенцы. Дети продолжали возиться, словно подрастающие котята, совершенно не обращая внимания на незнакомого человека. Учитель вынес ему поношенные альпинистские ботинки.
– Отвезите Григорьичу,- попросил он.- В прошлом году как оставил, так и не забирает. Забыл, наверное.
– Хорошо,- согласился Русинов.
– Крепкие еще, не износились... Я ему тут записку сунул! Он снова сел на крыльцо, и дети тут же облепили его со всех сторон. Русинов распрощался и пошел с учительского двора. По дороге он раздумывал, читать записку Михаила Николаевича или нет. Слишком уж много приходилось делать того, чему противилась душа подглядывать, забираться под чужие замки, окольным путем выпытывать что-то у людей, провоцировать молодую девушку, пользуясь ее откровенностью. А хотелось вот так, как этот учитель, сидеть босым на крылечке и чтобы по тебе ползали ребятишки, чтобы было сухо, тепло и уютно в дождливую погоду. И все-таки он на ходу пошарил рукой в ботинках, достал тетрадный листок и стал читать. Потом резко остановил машину и уже спокойно, внимательно прочитал записку. "Петр Григорьевич! Спасибо за мед. Попробовать не успел, но вижу- вербный. Последний раз я его пробовал ровно девять лет назад. Только ты его поскорее продай, а то засахарится, ничем не возьмешь. А на медовуху он не годится, бывает даже отравление, как от падевого меда. Потом заезжай! Миша". Михаил Николаевич либо был великий гурман и знаток медов, что на первый взгляд никак не совмещалось с босым учителем и кучей ребятишек на крыльце, либо он попросту в иносказательной форме дал распоряжение Петру Григорьевичу. Русинов помимо своей воли (или уже закомплексовался на подозрительности?) читал следующее: "Спасибо, что прислал своего гостя. Поговорить не удалось, но я его узнал. Видел его девять лет назад. Немедленно от него избавься, не дай ему тут осесть и утвердиться. Для нашего дела он не годится и даже опасен. Избавишься - заезжай". А иначе с чего бы учитель начал учить пчеловода обращению с вербным медом? Только зачем он послал те дурацкие заскорузлые ботинки? Петр Григорьевич от нищеты не страдал. Правда, если их пропитать дегтем или кремом, размягчить кожу, то еще можно поносить, и в горах они удобные... Русинов полежал на руле, с унылой сосредоточенностью глядя на дождь за стеклом, утер лицо ладонями. Примерно вот с таких мыслей у человека начинает развиваться шизофрения с ориентацией на манию преследования. Скоро начнет казаться, что везде установлены подслушивающие устройства, что весь окружающий мир интересуется его персоной и замышляет коварство. Даже рыба не ловится потому, что подходит к берегу, когда он бросает удочку, и наблюдает за ним. Он горько усмехнулся над собой, сбросил ботинки на пол за капот двигателя и включил передачу. На пасеку он вернулся к полудню. Солнце не появилось, но в небе посветлело, хотя из-за хребта валили и валили тяжелые, холодные тучи. Петр Григорьевич поглядывал в небо и вздыхал. Русинов вручил ему ботинки с запиской и заметил, как тот на мгновение насторожился, словно хотел спросить - а это что? Однако тут же нашелся и засмеялся: - Надо же! Целые! А я и забыл про них!
– Там записка есть,- сказал Русинов. Пчеловод достал записку, бегло прочел и сунул в карман.
– Ну, иди, пока "голгофа" свободная,- сказал он, кивая на баню, и погрозил пальцем: - Да гляди! А то привяжем и снять забудем! И пошел в избу, помахивая связанными за шнурки ботинками. В бане топилась печь, и Варга отдыхал после сеанса. Топчан оказался в предбаннике, отскобленный и вымытый,- похоже, приготовленный для него.
– Готовы к смертным мукам?- спросила деловито Ольга.
– Готов,- неуверенно сказал он.- А вы разве не будете варить меня в котле?
– Нет, пока не буду. Если провинитесь...- Она указала на топчан: Снимайте брюки, рубашку и ложитесь! Вам и без котла достанется. Ей нравилось быть строгой, хотя при ее порывистом, немного взбалмошном характере это выглядело неестественно. Русинов разделся и лег.
– Сейчас где болит?- спросила Ольга, надевая на него шлем.
– Нигде, размялся.
– А утром.
– Шея и поясница,- объяснил он.- И еще лодыжка правая. Она стала надевать на него ботинки с вкрученными в каблуки крючками.
– Я бы сам,- проронил он, однако Ольга отрезала: - Лежите! Я вас лишаю самостоятельности. Сейчас будет больно, терпите. И перевернитесь на живот! Ольга заправила тросики в блоки и стала навешивать груз - траки от тракторных гусениц. Сначала сильно потянуло шею и что-то хрустнуло в позвонках. Русинов инстинктивно напряг мышцы, но тут же получил шлепок.
– Расслабьтесь! Груз, навешиваемый на ноги, потянул его на разрыв. Русинов стиснул зубы: не стонать же в ее присутствии! А она все цепляла и цепляла тракикилограммов по сто на каждую ногу. Это была действительно голгофа, и Варга терпел ее по нескольку раз в день, причем еще находясь в жаркой, распаренной хвое.
– Сейчас боль пройдет и будет только жжение,- сообщила она.- Как почувствуете - скажете. Он перетерпливал боль, дыша тихо, через нос. Его притягивало к топчану, так что невозможно было пошевелиться. Руками он ухватился за передние ножки- так было легче. Ольга протерла позвоночник эфиром, холодок слегка оттянул остроту боли. Через несколько минут он неожиданно начал потеть и в самом деле ощутил жжение во всех суставах.
– Почувствовал,- сдавленно проговорил он.
– Хорошо!
– весело сказала она и подвесила к шлему и ногам еще по одному траку.- Сейчас суставы начинают открываться, чувствуете?
– А вы потом их закроете?- попытался пошутить Русинов.
– Посмотрим,- неопределенно проронила Ольга.- У вас, похоже, ущемление тройничного и блуждающего нервов.
– Жить буду?
– Ваша жизнь теперь в моих руках,- с долей злорадства сказала она.- Что захочу, то и сделаю.
– Согласен,- выдавил он- говорить мешал ремень шлема, сдавливающий нижнюю челюсть.
– Что это вы сквозь зубы стали со мной разговаривать? Неужели так ненавидите?
– Садистка... Она засмеялась и достала с полки черную бутыль с притертой пробкой, приготовила старую алюминиевую миску.
– Придется оправдывать ваши надежды! Испытания для настоящих мужчин. Сейчас проверим ваши нервы.- Ольга склонилась к его лицу- голова лежала чуть на боку.- Искры из глаз не летят?
– Звезды...
– Значит, у вас звездная болезнь.- Она стала бережно обмазывать какой-то грязью, похожей на суглинок - мертвую землю доледниковой эпохи.- Извините, мне придется оголить все, что ниже спины. Терпите.
– Меня только в детстве пороли,- пробубнил Русинов и вдруг подумал, что впервые в жизни находится в полном беспомощном состоянии. С ним действительно можно было делать все что угодно. Вымазали грязью, сейчас еще обваляют в пуху и отпустят...
– Пороть - это очень грубо,- сказала Ольга.- Я вас огнем буду пытать. Раствор схватится, и начнем. Он принял это за шутку - иначе и быть не могло! Однако костоправша, манипулируя перед лицом, налила из черной бутылки в миску какой-то летучей, похожей на спирт или ацетон жидкости. Резкий незнакомый запах ударил в нос. Ольга натянула резиновые перчатки и ватным тампоном стала смачивать этой жидкостью подсыхающую на спине грязь.
– Ну и зараза,- процедил Русинов.
– Кто - зараза?
– спросила она.
– Ваша жидкость...
– Зато как горит - посмотрите!
– восхищенно проговорила она и подожгла спичкой остатки жидкости в миске. Огня почти не было видно, а лицо обжигал сильный жар. Ольга оставила миску на топчане и приказала: - Смотрите на огонь! Он и так смотрел, потому что больше смотреть было некуда. Едва заметное голубоватое пламя, охватив всю миску, сжималось в тонкий и высокий протуберанец.
– Смотрите только на огонь!
– еще раз предупредила Ольга, стоя где-то сзади. Он рассмотрел, что горит не сама жидкость, а ее испарение: между миской и пламенем был просвет. Ему хотелось обернуться и глянуть, что там делает над ним невидимая Ольга, но, распятый, сумел лишь чуть шевельнуть головой внутри шлема.
– Лежать!
– напряженным и властным голосом приказала она. И тут Русинов понял, что огонь горит и на его спине! Ольга не шутила: сильный жар палил затылок, касался бедер и доставал икры ног. Спину и все суставы начинало коробить, тянуть, словно его облепили банками, расслабленные мышцы отрывало от костей. Но потом он ощутил, что все телокости, суставы и мягкие ткани- теряет чувствительность, чужеет, а глаза начинают закрываться и дрема медленно заволакивает сознание.
– Не спать!
– крикнула она резким, незнакомым голосом, хотя никак не могла видеть его лица и глаз. Русинов внутренне встрепенулся, расширил глаза. Он понял, что подчиняется ее воле и делает это помимо своего желания, потому что нестерпимо хотелось спать.
– Смотрите на огонь! На спине полыхал пожар, и стены предбанника озарялись голубым мерцающим светом. "Валькирия!
– воскликнул про себя Русинов.- Она Валькирия! Карна!" - Лежите спокойно,- проговорила она.- Я выжгла все ваши недуги. Огонь начал меркнуть, мигая, как догорающая свеча Затем и вовсе угас, в предбаннике снова воцарился полумрак. Только еще небольшой язычок тлел в миске перед глазами, однако и он скоро оторвался и растворился в воздухе. Ольга присела в изголовье, взяла его безвольную руку, положила себе на плечо и стала измерять давление. Он смотрел в ее чистое, белевшее в сумерках лицо, обрамленное тугой белой косынкой, и пытался поймать взгляд.
– Нормально,- наконец сказала она и подняла глаза.- Сейчас будем разгружаться. Без единого ожога обошлось... Себе вот только запястье опалила. Ольга сняла по одному траку с каждой растяжки и смочила водой пересохшие губы. И вдруг улыбнулась лукаво: - Признайтесь, страшно было? Страшно! Все мужчины боятся огня и боли. Русинов не мог говорить, и не только из-за ремня, сжимающего челюсть: во рту и гортани шуршало от сухости. Она поняла и стала рыться в своей сумке, заглянула на полки.
– Груша куда-то по девалась... Ладно, я вас как птенчика напою. Достала тонкую прозрачную трубку для переливания крови, вставила ее Русинову между коренных зубов и, набрав в рот воды, влила ему. Он с удовольствием глотал струйку воды и хотел крикнуть - еще, еще! Ольга дала ему лишь три глотка и неожиданно возмутилась: - Ну хватит! Понравилось!.. Встанете- напьетесь сами. Он улыбнулся на ее строгость и закрыл глаза. Ольга сняла еще по одному траку и начала осторожно сшелушивать с него засохшую глиняную корочку. Затем принесла из бани ведро теплой воды и мочалку, смыла с него грязь, окатила холодной и накрыла простыней. Русинов почувствовал, что растянутое тело начинает постепенно срастаться по мере того, как снимается груз. И когда его освободили от шлема и ботинок, он хотел вскочить, однако эта Валькирия-костоправша разрешила лишь перевернуться на спину. Он дотянулся до ее руки, и тут, как назло, в предбаннике очутился Петр Григорьевич.
– Не сгорел рыбачок-то наш?
– спросил он, усаживаясь рядом с топчаном.Натерпелся страху?
– В таких руках не страшно,- сказал Русинов.- Вот бы остаться при ней да научиться... На любую черную работу согласен.
– Ноу-хау!
– заявила Ольга.- Конкуренты мне не ну-жны!
– Вот видишь!
– развел руками пчеловод.- Это, брат, рынок... Тебе теперь беречься надо недели две-три. Верно?
– Может, и побольше,- откликнулась Ольга, расставляя свои причиндалы по местам.- А потом можно и штангу поднимать.
– Слыхал?
– Петр Григорьевич поерзал.- А ты ямы роешь, как экскаватор, валуны корчуешь... Яма-то твоя вся завалилась! Зря копал.
– Как - завалилась?
– не поверил Русинов.- Когда?
– Сегодня,- посожалел пчеловод.- Дождь пошел, ну и... Напрасный труд! Ты что искал-то, рыбачок? Камушки?
– Камушки,- признался Русинов, предчувствуя, что наступает важный момент. Заметил, как Ольга, занимаясь своими делами, прислушивается к разговору.
– Могу тебе дать,- вдруг предложил Петр Григорьевич и похлопал его по груди.- Место покажу. Тебя какие интересуют? Зеленые?
– Строительные, обтесанные... Всех цветов! Он понял, о чем речь, потому что похмыкал, не находя слов, поерзал на скамейке. Значит, где-то видел такие камни!
– Тут близко нету таких,- наконец сообщил пчеловод.- И ты зря землю рыл. Много что есть, а какие тебе надо, не видел.
– А далеко есть?
– Далеко все есть,- многозначительно проговорил Петр Григорьевич.- Я когда место себе искал, вот так же лазил везде, глядел. Пять раз через хребет ходил - туда-сюда... С одной котомкой да удочкой. Поймаю рыбку- съем, не поймаю- так лягу спать. Вот ты, как медведь, зимовал в берлоге? Не зимовал. А я в пещере одну зиму пересидел...- Он ударил себя по коленкам.Это тебе на Колву надо ехать, в верховья. Там место одно есть, называется Кошгара.
– Кошгара?
– Русинов привстал.- Знаю, слышал!
– От кого слышал?- отчего-то насторожился пчеловод.
– От людей.
– Люди тебе наговорят,- отмахнулся он.- Точно никто не знает... Это же тебе не деревня, а лес да горы. Ни дорог, ни указателей. Место так называется. Там, говорят, тесаные камни прямо в речке лежат, из берегов весной вываливаются. Не знаю, правда, нет, но раньше будто даже целые стены видели, прямо из воды поднимаются и стоят. Вот как, брат! Целый подземный город. Не знаю, сейчас осталось что, нет. Река весной уж больно страшная. Вода на двадцать метров поднимается. В моей вон всего на семь, и то как бурлит.
– Растолкуй, как найти!
– загорелся Русинов.- Что же ты раньше молчал?
– А ты бы спросил сразу! Ходишь, копаешь... ко мне вот пришли "снежные человеки", я им сразу и подсказал, где искать. Теперь вон каждый год ходят, любуются на них...
– Григорьич, дорогой!
– Он потряс пчеловода за руку.
– Как я растолкую, если ни разу там не был?
– обескуражился тот.- По чужим-то россказням разве поймешь? Наговорю тебе, и будешь плутать,- Он склонился к уху Русинова, зашептал, указывая на Ольгу: - Ее папаша знает. Он все те края прошел и родом оттуда. Только он человек больно серьезный и вашего брата не любит. В милиции работает. Русинову стало горячо, словно на его спине вновь запалили огонь. Друг Авеги знал, наверное, не только, где это место - Кошгара...
– Сделаем вот что,- вдруг решил Петр Григорьевич.- Через недельку Ольгу надо домой отправлять...
– Через неделю рано,- перебила его Ольга.- Когда закончу - тогда и поеду.
– Я же не гоню тебя,- стал оправдываться пчеловод.- Думал, ты за неделю управишься. Это я к тому, чтобы тебя рыбачок наш домой отвез. Петр Григорьевич упорно не называл его по имени, как, впрочем, и всех остальных, кроме Ольги. Он придумывал прозвище и тем самым как бы подчеркивал случайность знакомства. Встретились, поговорили, даже пожили под одной крышей, а потом разошлись без всяких обязательств.
– Ничего, я и на лесовозах доберусь,- промолвила Ольга.
– Ему-то по пути будет,- заверил пчеловод.- Заодно познакомится с твоим отцом. Может, сговорятся.
– О чем это они сговорятся?- подозрительно спросила она. Петр Григорьевич подмигнул Русинову.
– Ну, мало ли о чем! Дело мужское. Ты же, рыбачок, вроде холостой? А тут вон какой товар пропадает!
– Не обращайте внимания,- спокойно сказала Ольга, укладывая Русинова на топчан.- Он меня не первый раз сватает. В прошлом году за "снежного человека"...
– Ну, подожди еще года три, так и "снежный человек" тебя не возьмет,отпарировал Петр Григорьевич.- Как хочешь... А рыбаку помочь надо. Он тут целое лето зря прокопает. Так бы отвез тебя, слово за слово. Глядишь бы, и согласился, показал Кошгару. Я бы медку ему послал.
– Бесполезно,- бросила она.- С него еще выговор не сняли за прошлый год.
– Велика беда- выговор!- засмеялся пчеловод.- Снимут! Ведь для проформы дали, кого-то надо наказать...
– За что наказали?
– поинтересовался Русинов.
– Ни за что!
– отрезал тот.- В прошлом году на его участке геологи работали. Один в лес ушел и потерялся. Да, видно, не простой был, не бич; начальства налетело! Все лето вертолеты кружили... Говорили, то ли иностранец он, то ли еще кто... Словом, не наш брат.
– Опять все перепутал!- вмешалась Ольга.- Я же тебе говорила: у него отец работает в Министерстве иностранных дел. Зямщиц его фамилия- очень известный человек.
– Может быть, и Зямщиц, да в этом ли дело?- не согласился Петр Григорьевич.- К каждому-то участкового милиционера не приставишь! Русинов понял, что это за "геологи"- савельевская фирма! Значит, и у них люди теряются!
– Не думай! Поезжай!
– почти приказал Петр Григорьевич.- Там у тебя дело наладится! Он заметил, что Ольге не нравится эта затея с поездкой в Гадью, а потом в неведомую Кошгару, но впереди, по крайней мере, была целая неделя, и Русинов рассчитывал, что за это время напористый пчеловод ее убедит. Ехать к ее отцу теперь следовало в любом случае, но только не одному, надо вначале дождаться Ивана Сергеевича или хотя бы точно знать, приедет он или нет. Если там потерялся савельевский человек, значит, фирма "Валькирия" еще в прошлом году исследовала ту территорию, значит, она каким-то путем вышла на Кошгару и на места, где бывал Авега. Пока он сидел над картой "перекрестков Путей" и занимался расчетами, Савельев не терял времени и отрабатывал площади. Когда Ольга разрешила ему встать, он как бы ненароком спросил, есть ли нынче в Гадье геологи Она сказала, что пока еще не приехали, однако отец уже готовится к их появлению, а кроме того, на дороге перед поселком выставили пост ГАИ. Эта новость еще больше вдохновила Русинова. Неужели Савельев что-то нащупал, ухватил жилку? Тогда вообще нужно действовать без промедления! Может оказаться, что он придет к шапочному разбору, когда не только пост ГАИ, а и армейские подразделения поставят и оцепят весь район, как было в Цимлянске. Единственное, что утешало,- похоже, савельевская фирма и "мелиораторы" не имеют связи между собой, ибо Петр Григорьевич говорил о "геологах" как о чужих, посторонних людях. Хотя и тут надо держать ухо востро: игры могут быть такими многоярусными и сложными, что не сразу и разберешь, кто кому служит и кто кому обеспечивает существование. И участники таких игр не могут и подозревать, что играют в одни ворота. "Исчезнувший" разведчик Виталий Раздрогин до сих пор, судя по поведению, находится в разведке, а Петр Григорьевич вывешивает ему условный сигнал - полотенце на веревке... Но черт возьми! Почему тот же Раздрогин заботится об этом "пермяке" Варге?! Ведь после его ночного визита здесь появилась Ольга! Когда Русинов начинал думать об этом и сопоставлять факты, то терялся окончательно и говорил себе, как некогда Авега,- повинуюсь року. А что еще оставалось делать? Вечером того же дня по настоянию Ольги и Петра Григорьевича он перебрался ночевать в избу: ему строго-настрого запретили жить на улице в ближайшие две недели и особенно в сырую погоду, поскольку небольшая простуда могла вызвать воспалительные процессы в позвоночнике. После лечения огнем он не почувствовал особого улучшения, напротив, движения стали какими-то расслабленными, неточными, подрагивали руки и ноги, но Ольга успокаивала, что это все из-за небольшого растяжения сухожилий, связок и мышц и что они через день-два восстановят свои функции. Важно было, проявится ли невралгия утром, после сна? Русинову не хотелось думать, что вся забота о нем связана лишь с желанием удержать его в поле зрения, не дать ступить самостоятельно и бесконтрольно ни одного шага. Такова уж психология человека- привязываться к тем людям, кто печется о тебе и проявляет участие, почти независимо, корыстна или нет конечная цель. Даже преступник на плахе успевает за короткий миг привязаться к своему палачу, если тот, прежде чем отрубить голову, обращается с ним по-человечески и достойно. Все-таки пожар на спине сильно поразил воображение Русинова, и он как-то упустил из виду любопытную записку учителя Михаила Николаевича. И лишь оставшись один- Ольга с Петром Григорьевичем "распинали" Варгу,- он стал прокручивать в памяти весь сегодняшний день, и вдруг два события соединились сами собой: иносказательная записка о вербном меде и неожиданная откровенность Петра Григорьевича по поводу Кошгары. Ведь он же его таким образом отсылал с пасеки! Причем "продавал" серьезному и суровому участковому милиционеру в Гадье. Мог ведь еще вчера спросить, что Русинов ищет, когда приходил на раскопки. Правда, вчера его захватила стихия полета, но утром-то, когда заводили машину с буксира, мог! Почему он "пожалел" рыбачка после того, как получил альпинистские ботинки и записку? А ведь эти дурацкие башмаки могут означать лишь адрес, куда и к кому отослать гостя, чтобы не мешал здесь, на пасеке. Выходило, что тот рыжий многодетный папаша Михаил Николаевич начальник Петра Григорьевича. И теперь Русинова будут передавать из рук в руки... Повинуюсь року! Едва стемнело, Петр Григорьевич вдруг ни с того ни с сего запустил электростанцию и дал в избу свет. Лечение Варги было на сегодня закончено, и Ольга собиралась лечь спать, но тут же просияла: - Ура! Будем смотреть телевизор! Сам же Петр Григорьевич ушел к Варге в баню, и Русинов понял, что пчеловод таким образом отвлекает внимание: по-видимому, им срочно потребовалось что-то обсудить. Ольга опять прилипла к "ящику": показывали какую-то серию "мыльной оперы". Русинов достал сигарету и вышел будто бы покурить. Он хотел тихо подойти к банному окошку и откровенно подслушать конфиденциальную беседу "мелиораторов". Ветер менялся, потеплело, однако над горами висели низкие, многослойные тучи, а над головой в разрывах облаков светились звезды. Сначала ему показалось, что над горами среди разноцветных туч мелькнула восходящая луна: багровый диск мелькнул и исчез. Но он снова вырвался и, оставляя за собой, как показалось, дымный белесый след, поплыл сначала на север, затем резко изменил направление, покружился и завис над землей. И вдруг он на глазах изменил конфигурацию, из круглого обратившись в вытянутый эллипс. Русинов попятился, развернулся и побежал в дом. Ольга не оглянулась даже на громкий стук двери.
– "Тарелка"!
– крикнул он.- Пошли скорее! Она не расслышала, но, заметив его возбуждение, испуганно спросила: - Что случилось? Что?!..
– Над нами "тарелка" висит! НЛО! Быстрей!
– Да?
– оживилась Ольга.- Я нынче еще не видела! Они побежали к изгороди пасеки. "Тарелка" сместилась далеко на юг и теперь имела вид ярко-оранжевой шляпы. Она двигалась ровно, выписывая огромный полукруг, иногда пропадала в слоистых облаках. Причем в этот момент у НЛО включался то ли луч, освещавший путь, то ли двигатель. И цвет ее менялся до вишневого. Русинов держался спокойно, однако знобящий, неуправляемый страх сковывал мышцы, защемило под ложечкой.
– Сегодня у пришельцев праздник,- проронила Ольга.- Начало сезона "тарелок"!
– Впервые вижу,- признался Русинов.- Не верил...
– Тут хоть верь, хоть нет - летают! А "тарелка" между тем превратилась в шар и, мелькая между облаками, потянула к земле и зависла над самым лесом! Может быть, километрах в двух! И стала расплывчатой, размытой, словно отраженное солнце в зарябленной ветром воде. "Пришельцы!
– внезапно прорезала сознание мысль.- Авега и Варга- не люди..." Он тут же отплевался, открестился от такой сумасшедшей мысли. Резко потряс головой, утер лицо.
– Что с вами?
– обеспокоенно спросила Ольга.
– Фантастика!
– засмеялся он.- Всякая чепуха в голову лезет! Шар над землей погас, и небо будто бы сразу успокоилось, обрело знакомый ночной колорит- облака, кусочки чистого неба со звездами, чуть светлеющий западный горизонт.
– Какая, например?- облегченно вздохнула Ольга, словно смотрела скучный спектакль. Чтобы отогнать окончательно навязчивую мысль, Русинов пошутил: - Подумал, что вы - инопланетянка!
– А что, похожа?
– Она кокетничала.
– Да... От телевизора невозможно оторвать. Может, у вас там не было их?
– Увы!
– воскликнула она.- Я земная! К сожалению...
– Где же вы научились управлять огнем?
– У мамы.
– А мама? Может, она прилетела?..
– Мама, возможно, и прилетела откуда-нибудь,- тихо проговорила Ольга.- Но папа точно землянин. Даже на самолете летать боится. Они направились было к дому и в это время прямо перед собой снова увидели встающий из леса огненный шар, но уже другой и в противоположной стороне. Он приподнялся над землей, приостановился на секунду и стремительно пошел вверх. Казалось, разорванные им тучи клубятся и тянутся вслед, как при ядерном взрыве.
– Сегодня они парами летают!
– засмеялась Ольга.- Ладно, смотрите, если хотите, а я фильм досмотрю. Она взлетела на крыльцо и скрылась за дверью. На высоте шар потемнел и стал быстро переливаться из одной формы в другую, словно подбирал удобную для себя, и, наконец превратившись в угловатый предмет, похожий на железнодорожный костыль, пошел блуждать между ярусами туч. Русинов немного обвыкся с этими чудесами и вспомнил о переговорах Петра Григорьевича и Варги. Вот случай, когда можно осторожно пробраться в предбанник и послушать у двери. И если даже застанут за таким неблаговидным делом, можно вылупить глаза и заорать - "тарелка"! Увлекающийся пчеловод забудет, что и было... Не скрываясь и поглядывая в небо, как пришелец, он подошел к бане и затем неслышно ступил в предбанник. В темноте он коснулся двери лишь кончиками пальцев, нащупал притвор и стал к нему ухом. В бане, кажется, была полная тишина, лишь возле головы позванивали комары. Он подождал минуты две: пауза в разговоре, слишком долгая. Если бы там сейчас шла беседа двоих людей, то кроме речи обязательно были бы звуки - скрип, дыхание, шорох одежды. Русинов подождал еще немного и неожиданно услышал какой-то металлический шелест вверху, на просторном и высоком чердаке бани, забранном досками. И в следующий миг донесся отчетливый голос пчеловода: - Вот так-то!
– поставил он точку в каком-то неведомом разговоре. Все предусмотрел артист и конспиратор! Стоял бы у окошка, слушал... Лестница на чердак была у стены предбанника, и верхний ее конец упирался в черный квадрат открытой двери. Русинов уже привык к темноте и различал очертания предметов. Конечно, в бане пусто, можно и не проверять. Ведь надо же было тащить больного человека на чердак! Он шагнул к лестнице и взялся за ступеньку. Сверху послышалось неясное бормотание - будто бы голос Варги. И снова пчеловод заключил: - Ничего, бывает и хуже. Подниматься на чердак было очень рискованно, однако диалог приковывал внимание больше, чем летающая "тарелка". Русинов ступил на лестницу и, опасаясь скрипа, стал медленно подниматься. Лестница оказалась новой, прочно сбитой и не скрипела. Он взялся за верхнюю ступень, осторожно подтянулся и заглянул в дверной проем... В глубине чердака было несколько светлее, потому что маленькая двускатная крыша слухового окна оказалась откинутой либо снятой. На дощатом помосте Русинов увидел ноги, а рядом - черный угловатый куб какого-то прибора с мерцающими зелеными точками индикаторов. Послышался металлический шорох, ноги переступили несколько раз - стоящий на помосте развернулся, и в просвете показалась часть какой-то конструкции, установленной на штанге,что-то вроде штатива фотоаппарата. Затем раздался медленный и негромкий звук, похожий на движение шестеренок.
– Эх, не туда,- пробормотал Петр Григорьевич. Осененный догадкой, Русинов спустился в предбанник и побежал к домуМашина стояла за двором, возле палатки. Он сунулся в салон, на ощупь открыл ящик и достал прибор ночного видения. Потом обогнул пасечную изгородь и стал на пригорке, откуда хорошо было видно крышу бани. Батарейка в приборе была свежая, и негативное изображение всех предметов виделось ясно и отчетливо, разве что в зеленоватом свете. Из отверстия в крыше на месте слухового окна торчала человеческая фигура до плеч и небольшая труба. Из трубы бил яркий лазерный луч, иглой пронизывающий пространство. Русинов повел прибором по этому лучу и уткнулся в зеленую "летающую тарелку" каплевидной формы. "Тарелка" вместе с лучом двигалась по низким облакам и, когда среди туч оказывался прогал с чистым небом и звездами, на секунду пропадала в пространстве. Русинов опустил прибор ночного видения и поморгал, чтобы избавиться от зеленых "зайчиков". Пятно света от лазерного луча лежало на самом верхнем горизонте туч и меняло конфигурацию. А Петр Григорьевич тем временем, наверное, лихорадочно прикладывал к окуляру листки черной бумаги с вырезанными профилями "тарелок" и менял светофильтры...