Сокровища Валькирии (Книга 1)

К Варге его не подпускали на выстрел, а тут Русинов сидел за столом и чинно из большого блюдца, с колотым сахаром, с черничным вареньем и лимонными конфетами пил чай. Бессонной ночи как не бывало! Он ел глазами старуху и не знал, как бы начать разговор, помня предупреждение Ольги, что Любовь Николаевна не любит рассказывать. И на самом деле, она все делала молча, несмотря на слепоту, удивительно точно находила и брала в руки нужные предметы, без промаха наливала в чашку заварку из фарфорового чайника и кипяток из самоварного краника. Несколько раз он уже было раскрывал рот, чтобы спросить ее, чем она занималась, откуда, из какого источника взято это наставление, выжженное на каповой доске, не трудно ли управляться ей одной, и всякий раз в последний миг останавливал себя. Он хорошо помнил тот год, прожитый с Авегой в одной квартире. "Знающий пути" тоже не любил разговаривать просто так, за столом, на прогулке, и если Русинов заводил беседу, Авега практически не участвовал в ней, отвечая односложно, лишь бы отделаться. Он не любил говорливых людей, томился в их присутствии и страдал от обилия высказанных слов. Похоже, и Любовь Николаевна в точности повторяла рисунок его характера. К тому же попытки резко и кардинально ставить вопросы хранителям всегда давали отрицательный результат, как случилось сегодня утром при встрече с Виталием Раздрогиным. Русинов просто не удержался, боясь, что другой встречи с пропавшим разведчиком может и не быть. И сделал глупость! Объявился там, где его пока не ищут. Можно было лишь уповать на то, что Раздрогин куда-то очень спешил и потому не сможет сразу сообщить "по команде". Он хоть и вездесущий, хоть умеет неожиданно появляться в разных местах, но не всемогущий же. А еще Русинов пил чай и твердил себе, что он - жених Ольги, и никто больше. Поступать следовало соответственно. С самого утра над поселком залетал вертолет. Пока сидели за столом, дважды садился и взлетал где-то на окраине, затем ушел на северо-восток, в сторону Кошгары, и вернулся часа через полтора. Сел и замолк. И наступила тревожная, выжидательная пауза.
– Тебя ищут,- вдруг сказала Любовь Николаевна и пошла на улицу. Русинов смешался, затем бросился к окну. Старуха поставила на дорожку во дворе маленькую скамеечку и, сидя, трогала руками головки цветов. Она ощупывала их, как недавно лицо Русинова - едва касаясь пальцами. Озноб пробежал по спине - у старухи были зрячие руки! В этот момент вертолет взревел турбинами и, скоро поднявшись, заложил круг над поселком и потянул на юг. А через несколько минут прибежала Ольга.
– Зямщица поймали!
– сообщила она возбужденно.- Ужас! Оброс шерстью, как обезьяна!
– Ты видела его?
– оживился Русинов.
– Да! Мы с мамой делали промывание желудка!
– засмеялась Ольга.- У него острое отравление, иначе бы не поймали.
– Это он консервами!
– Не знаю чем. Потерял дар речи, не разговаривает, а только мычит,рассказывала она.- На слова не реагирует. Короче, пациент вашего профиля. Повезли в Пермь, оттуда - в Москву...
– Больше никого не поймали?
– поинтересовался Русинов, думая о серогонах.
– Нет, папа уже вернулся,- обеспокоилась Ольга.- И снова собирается в ночь. Давай-ка я тебе руки обработаю и смажу! Он подставил ей обожженные ладони.
– Оля, может быть, мне выйти и сдаться?
– С ума сошел?
– Иногда кажется, сошел,- подтвердил он.- Все признаки психического заболевания. Так что твой папа недалеко от истины: маниакальные идеи, подозрительность, поиск тайных организаций, заговоров... Все симптомы.
– Это уже серьезно!
– засмеялась она.
– Помнишь, я тебе говорил, что везем сигнал - вербный мед? Теперь ты убедилась, что это не плод моей фантазии?
– Все очень странно,- проговорила она, смазывая ладони пахнущей рыбьим жиром мазью.- От тебя действительно хотят избавиться... И мой папа в том числе.
– С папой все понятно,- попробовал оправдать его Русинов.- Он исполняет свой служебный долг. К тому же боится, что сумасшедший залетный... турист увезет единственную дочку.
– Допустим, этого он боится меньше всего,- уверенно сказала Ольга.- Он знает, что я никуда не уеду.
– А если сойдешь с ума? Вместе с туристом?
– Ничего, турист уедет, а я все равно останусь... Но тот турист, которого я выберу, никогда не захочет уехать отсюда.
– Это не слишком самоуверенное заявление?
– спросил Русинов.
– Нет... В нашей семье принято, что женщины выбирают себе мужей. Папу моя мама привезла из Красновишерска,- она забинтовывала ему ладони.- А моя бабушка была замужем трижды. И всех троих мужей выбирала сама.
– В вашей семье настоящий матриархат,- засмеялся Русинов.
– Не совсем так,- серьезно заметила Ольга.- Но последнее слово за женщиной.
– Ты меня уже выбрала?
– тихо спросил он и обнял ее забинтованными руками.
– Увы! Ты же уедешь,- проронила она.- Мне же придется остаться...
– Все ясно. Твой отец недоволен выбором!
– Не было выбора!
– Ольга освободилась из его рук.- Это шутка!.. Просто жалко тебя отдавать в руки твоих коллег. А я выйду замуж за снежного человека.
– Но последнего снежного человека только что поймали! И у него острое отравление!
– Это был Зямщиц... Кстати, у него в логове нашли картинки из твоей машины. Голенькие девицы! Ничего, да? Вы чем-то похожи!
– засмеялась Ольга.- Оба сексуальные маньяки!.. А я найду себе настоящего снежного человека.
– Что же, ищи,- обиделся он.- Я пойду в лес, разденусь, обрасту шерстью...
– Надо сначала сдвинуться, потом идти.
– Я уже сдвинулся,- проговорил Русинов.- Когда меня заперли в пещере. И не заметил когда...
– Кто тебя запер?
– удивилась Ольга.
– Не знаю... Из меня хотели сделать такого же сумасшедшего, как Зямщиц. Только я вырвался! Но, как говорили в старину, разум повредился,- он повертел пальцем у виска.- Потому мне кажется, что здесь у вас существует тайная организация, эдакий орден хранителей "сокровищ Вар-Вар". Авега из них, дядя Коля-Варга тоже.- Русинов показал на улицу.- И Любовь Николаевна... Они все жили в пещерах, как в монастыре. Потому все так странно встречают солнце. Пока не посидишь в каменном мешке, не поймешь, что значит видеть свет... А на поверхности живет обслуживающий персонал, группа обеспечения, к которой принадлежишь и ты, Оля... Ну что? Как можно расценить человека, который выдумал это? Душевнобольной. Ольга тихо подошла к окну, поглядела на Любовь Николаевну, "рассматривающую" цветы, затем присела на корточки возле Русинова, посмотрела в глаза.
– Прошу тебя,- умоляюще проговорила она,- никогда и никому об этом не говори! А лучше забудь все и не вспоминай этих имен.
– Значит, у меня с головой все в порядке? И это не бред сумасшедшего?
– Поверь мне, тебе опасно знать... Хотя ты прав, я принадлежу... Только не спрашивай ничего больше!.. Это не орден, не организация. Это образ мышления! Мы не такие, как все,- в ее глазах стоял страх.- Не ходи дальше, Саша! Остановись, прошу тебя!.. И лучше уезжай. Тебе все равно не дадут здесь жить. О тебе все знают!
– Ты же мне поможешь?
– с надеждой спросил Русинов.
– Не смогу помочь,- сказала она тихо и уткнулась в его колени.- Ты пробудешь здесь три дня... Потом все равно придется уходить. А в горах они тебя поймают. Если уже запирали в пещере, значит, все... Уезжай!
– Пока я не найду сокровища - не уеду,- твердо заявил он.- Тем более сейчас!
– Зачем тебе сокровища?
– Ольга подняла голову.- Я же чувствую, ты не хочешь золота, камней, богатства... Тогда зачем тебе это? Он сжал ее лицо запястьями рук - ладони в бинтах...
– Понимаешь, для меня это тоже образ жизни. Образ мышления. Я столько лет искал сокровища, столько лет жил в прошлом... Мне даже прозвище дали Мамонт.
– Я слышала...
– От кого ты слышала? Меня называли так только близкие друзья.
– Еще в детстве,- призналась она.- Каждой весной говорили - скоро приедет Мамонт. А мне хотелось так посмотреть, что это за человек, которого боится папа.
– Но ведь я в этом районе никогда не был!
– Пока ты был далеко - тебя не трогали...
– Значит, я сейчас приблизился вплотную?
– спросил он.- И сокровища где-то близко?
– Ничего не могу сказать, потому что не знаю,- проговорила Ольга.- Я просто лечу людей. И моя мама лечила... Иногда они появляются из-под земли, как дядя Коля. Пещеры высасывают из них здоровье. Любовь Николаевна ослепла возле сокровищ...
– Возле них можно ослепнуть! А потом и жить слепым...
– Ты сумасшедший!.. Мне же хочется просто жить, как все люди,- она чуть не плакала.- Как снежный человек...
– Я тебя люблю,- неожиданно признался он и испугался своих слов. Она замерла, снова уткнувшись ему в колени. Потом тихо сказала: - Уезжай... Пожалуйста... Я тебя никогда не забуду, Мамонт.
– Прости меня... Я остаюсь здесь. Ольга медленно выпрямилась - в глазах стояли слезы.
– Если бы могла показать тебе сокровища - показала бы! Я чувствую, что ты хочешь, верю тебе... Показала бы, а ты бы успокоился и, может быть, уехал. И моя совесть осталась бы чиста... Но Атенон не позволит ввести изгоя в сокровищницу! Только ему можно... Она оборвалась на полуслове - сказала что-то лишнее, запрещенное, и испугалась. Но это имя - Атенон - было еще одним странным и таинственным именем, прозвучавшим из ее уст, и потому Русинова подмывало спросить о нем. Кто же это - всемогущий распорядитель, способный позволять и запрещать?.. Ольга смотрела с мольбой, словно предупреждая все возможные и невозможные вопросы.
– Ничего,- он огладил запястьями ее волосы.- Твоя совесть чиста в любом случае.
– Тебя же поймают, Саша!
– сказала она с безысходностью.- А я никак не могу убедить! И все потому, что не хочу, чтобы ты уезжал!
– Спасибо тебе,- он поцеловал ее в глаза и ощутил соль слез. Повинуюсь року! Будь что будет! Она дышала в бороду, и от этого горячего тихого дыхания кружилась голова. Он все плотнее сжимал руки на ее плечах и, как тогда, в каменном мешке, боялся потерять чувство реальности...
– Мне пора,- еле слышно прошептала она.- Я еще приду... Сегодня ночью. До утра... Проводив Ольгу, Русинов не находил себе места. Она предупредила, чтобы он не выходил на улицу, и потому он метался по своей комнате от окна к окну. Потом в дом вернулась Любовь Николаевна с цветами. Набрала в вазы воды и расставила повсюду, а один букет с тремя высокими сиреневыми ирисами внесла в комнату к Русинову. Потом стала собирать на стол - было около двух часов дня. После обеда Любовь Николаевна истопила баню - он даже и не заподозрил, что ему приготовили сюрприз,- не чаял смыть с себя пещерную грязь! Как у армейского старшины, получил у нее просторную белую рубаху, кальсоны и полотенце.
– Ступай,- велела старуха.- Пока на улице никого нет... Он парился часа три, чуть ли не на четвереньках выползая в маленький чистый предбанник, чтобы перевести дух. Размякшая, распаренная молодая кожа на ладонях одрябла, состарилась, трещины затянулись и перестали кровоточить. В непривычной, но ласкающей тело белой одежде, умерший и воскресший, забывший, что следует опасаться людей, он открыто вернулся в дом и лег в постель, словно в детскую зыбку. Засыпая, он думал, что проснется, лишь когда услышит ее шаги, легкий шепот возле самого у а и нестерпимо нежное и вместе жаркое дыхание. Так все и случилось!
– Только еще волосы щекотали лицо и тонкий запах духов, перебив стойкий и неистребимый больничный дух, напоминал едва уловимую горечь свежей распускающейся березовой листвы.
– Я тебя ждал,- проговорил, он, чувствуя ее губы на своем лице.
– Тише,- прошептала Ольга.- Я боюсь... Такое чувство страха... Будто гнались за мной.
– Ничего не бойся... Он не успел договорить, прижал ее к себе и замер - за дверью послышались отчетливые нескрываемые шаги. Ольга перестала дышать. Отворяемая дверь колыхнула воздух, словно ударная волна от взрыва.
– Ольга, иди домой,- отчеканил в темноту тот, кто гнался. Она не шевельнулась, вдавив свое лицо в его щеку.
– Ничего не бойся!
– повторил громко Русинов.
– Я жду,- прозвучало предупреждение. Он пощадил все-таки их, не включил свет. Незримо выждал, пока Ольга неслышно выйдет из комнаты, и лишь затем, притворив за собой дверь, включил лампочку под потолком. Русинов сразу понял, на кого из родителей похожа Ольга. Ее отец был высок ростом, уверен в движениях, и эту его представительность портил выцветший на солнце, вылинявший под дождями милицейский китель с капитанскими погонами. Даже не взглянув на Русинова, он вытащил из-под кровати его карабин, ловко пощелкал на пол патроны из магазина и отставил в угол. Русинов привстал и потянулся к одежде, сложенной на стуле, однако участковый отставил его и профессиональным движением рук ощупал брюки, джинсовую рубашку и куртку. Куртка его заинтересовала, и Русинов стиснул зубы - нефритовая обезьянка и кристалл!..
– Русинов, Александр Алексеевич?
– спросил он, подавая ему брюки и рубашку, но не выпуская куртки.- Вы арестованы. Вот ордер! Он прекрасно знал, что Русинов - не сумасшедший, не агрессивный маньяк и не окажет сопротивления, а потому пришел один, и пистолет в кобуре оттопыривался у него под застегнутым на все пуговицы тесноватым кителем...

20

Варберг приехал веселый, деятельный, без тени прошлого испуга, и с ним вместе ожило все население шведского особняка. На десять часов утра было назначено совещание с присутствием Ивана Сергеевича; все развивалось бы в духе оздоровления и бодрости, если б сержант на посту за забором не доложил, что ночью неподалеку от его будки откуда-то взялся автомобиль белая "Волга" последней модели с ключами в замке зажигания. Вся охрана немедленно высыпала на улицу, а к Ивану Сергеевичу в номер ворвался швед-переводчик и сообщил, что нужно немедленно эвакуироваться из здания: опасались, что в "Волге" находится заряд огромной мощности.
– Там нет никакого заряда,- храня спокойствие, сказал ему Иван Сергеевич.Это моя машина. Не торопясь он спустился вниз, миновал двор и подошел к машине. Шведская охрана пряталась за углом забора, двое из них пытались перекрыть улицу, и только постовой сержант, проявляя настоящее геройство, оставался на своем посту, и белое его лицо поблескивало за стеклом будки, как глазированный пряник. Саперов уже вызвали... Иван Сергеевич открыл дверцу, сел за руль и запустил двигатель. Документы оказались в шкафу для перчаток, и судя по печатям, по километражу на спидометре, "Волгу" пригнали из Перми. Иван Сергеевич сделал круг по близлежащим улицам, и когда возвращался к особняку, ворота во двор были уже распахнуты. Он въехал и остановился в сторонке от шведских автомобилей и только здесь, на заднем сиденье, затянутом в заводской целлофан, заметил три уже завядших ромашки... К автомобилю между тем подбежал сам Варберг: - Господин Афанасьев! Вы могли бы не хлопотать, мы предоставим в ваше распоряжение любую машину!
– Я не надеюсь на вашу охрану,- заявил Иван Сергеевич.- Да и привык пользоваться в этом смысле услугами своих людей.
– О да! Мне доложили о вчерашнем инциденте! Телохранитель в нашей фирме больше не служит. "Бедный!
– пожалел Иван Сергеевич.- Ни за что пострадал парень..." Он забрал ромашки с сиденья и поставил их в своем номере в вазу с водой. Когда Августа доставила завтрак, она мгновенно оценила решение Ивана Сергеевича, заботливо потрогала опущенные вниз головки цветов и принесла небольшую упаковку каких-то таблеток, одну бросила в вазу. Когда она исчезла из номера, Иван Сергеевич полюбопытствовал, что это за лекарство. Не очень-то зная английский, он кое-как прочел: средство для продлевания жизни цветов... На утреннем совещании Варберг сообщил, что получено дополнительное финансирование фирмы в связи со сложной обстановкой в России и часть средств в виде гуманитарной помощи будет направлена для поддержания жизни местного населения в регионе, для чего в городе Красновишерске и районных центрах будут организованы пункты бесплатного питания для малоимущих, а также раздачи носильных вещей. Иван Сергеевич про себя чертыхнулся, однако поблагодарил за заботу о соотечественниках. Из разговора он понял, что молчаливый швед успел побывать в Стокгольме и Риме, а Варберг заявил, что шведская сторона готова обсудить и принять любой перспективный план развития и деятельности "Валькирии", предложенный Иваном Сергеевичем, и требуется лишь его согласие возглавить фирму.
– Я согласен,- сказал он просто. А оказалось все не просто, ибо после документальных формальностей Августа отвела Ивана Сергеевича в зал приемов и оставила одного. Скоро туда вошли Варберг и молчаливый швед, обряженные в черные мантии и шапочки. Доктор Варберг торжественно объявил, что господин Афанасьев избран почетным академиком Шведской и Римской Академий наук, а также почетным членом Географического общества. Шведы торжественно внесли такую же мантию и шапочку, обрядили и Ивана Сергеевича, вручили ему красивую грамоту со множеством подписей знаменитых академиков и железный крест. Потом навалили кучу разных подарков, в том числе якобы от короля Швеции, во что Иван Сергеевич не очень-то поверил, обласкали речами и поведи к столу, накрытому в фойе. Все население особняка было выстроено как на параде. Помпезное представление закончилось совместным обедом, после которого служащие шведского представительства, соучредители фирмы в сопровождении охраны выехали на природу - на берег Вишеры, где будто бы по заявке русского руководителя "Валькирии" жарили "традиционное" национальное блюдо - шашлык из баранины. И никто не хотел верить, что шашлык - блюдо грузинское и что от жареного у Ивана Сергеевича побаливает печенка. На следующий день Иван Сергеевич получил долгожданный вертолет "Ми-2" небольшую пассажирскую машину - и наконец вылетел в горы. Как бы он ни пытался откреститься от спутников, как бы ни ссылался на конфиденциальность переговоров с Мамонтом, если его удастся разыскать, Варберг настоял взять с собой шведа-переводчика, который был теперь определен на должность референта, и Августу - личного секретаря. Иван Сергеевич не знал, кого больше опасаться: а следить за двоими было сложно, тем более, что референт оставался "темной лошадкой", тогда как с Августой ему казалось проще - известно хоть, на кого и как она работает. Одним словом, никакой обещанной свободы действий Иван Сергеевич не получил, напротив, теперь его пытались использовать вместо "паровоза", который бы вывез шведов на прямой контакт с Мамонтом. Это стало ясно сразу же после утверждения Афанасьева на должности руководителя тем же вечером, когда после выезда на природу благородная публика играла в теннис на корте, устроенном на заднем дворе особняка. Пока Варберг с молчаливым гоняли мяч, референт приставал к Ивану Сергеевичу с расспросами о Мамонте. И по тому, как он ставил эти вопросы и что хотел на них получить, Иван Сергеевич понял наконец, чем же занимается переводчик в "Валькирии" на самом деле. Это был профессиональный разведчик и, видимо, возглавлял Службу. При Савельеве она была целиком подчинена руководителю фирмы с российской стороны; Савельев сам либо через помощников набирал кадры и управлял ими, а швед-переводчик лишь присматривал за ним. Сейчас же они осознали, какого масштаба совершили оплошность, и старались взять под контроль всю деятельность Службы, не подпуская к ней Ивана Сергеевича. При всем своем неудовольствии сложившееся положение дел следовало принимать как данность, как воздух: нет же смысла обижаться, что он не такой приятный, как бы хотелось, не такой теплый или холодный. Поэтому Иван Сергеевич продумывал примерное развитие событий, если удастся отыскать Мамонта в горах, и в случае крайней необходимости изобретал способы, как можно нейтрализовать и своего референта, и личного секретаря. Пилоту он указал первую точку, куда должен был заехать Мамонт. Естественно, референт немедленно поинтересовался, почему именно сюда, с какой целью, по каким соображениям Мамонт окажется здесь. Выдавать принцип "перекрестков Путей" Иван Сергеевич не собирался и потому сослался на некие собственные предположения Русинова начать поиск отсюда. Через час полета пилот подозвал знаком Ивана Сергеевича и указал вниз. Предгорья Уральского хребта серели залысинами вырубок и переплетением лесовозных дорог. И лишь реки по долинам поблескивали вечно, свежо и живо. Сверху это место было непримечательным, разве что на берегу речушки, среди залысины, поросшей малинником, стояли большая пасека и изба, а рядом оказался удобный для посадки пятачок. Пилот посадил машину, выключил двигатели и сообщил, что, по всей вероятности, они приземлились на какую-то взлетно-посадочную полосу: на выровненной земле виднелись следы странных, похожих на велосипедные, колес. На пасеке и в избе никого не оказалось. Оставалось сидеть и ждать, когда появится хозяин. Для пилота такие командировки были развлечением он тут же собрал спиннинг и отправился на речку, предупредив, чтобы ему дали знать сигнальной ракетой. Кроме своей зарплаты, он получал хорошую надбавку в кронах от фирмы и был доволен судьбой, готовый совершать посадки хоть на крышу дома. Часа через два в небе появился дельтаплан и стал кружить над пасекой сначала высоко, затем ниже, пока с его борта не послышался крутой забористый мат. Иван Сергеевич догадался, что пилот требует освободить полосу, и запустил в небо ракету. Еще минут пятнадцать оранжевая птица вертелась над головами, оглашая окрестности человеческим возмущенным голосом, затем взяла курс на запад и пропала за лесом. Пилот же не появлялся, и Иван Сергеевич отправил на розыски референта. И тому пришлось идти. Когда они остались вдвоем с Августой - сидели на крыльце и пили из большой бутыли кока-колу,- она вдруг потянулась, как кошка, и с тоской проговорила: - Остаться бы здесь навсегда! И жить... Здесь место чудесное. От земли исходит благодать... Кажется, сто лет бы прожила тут! "Еще бы!
– хмыкнул про себя Иван Сергеевич.- А ведь чувствует! Можно вместо кристалла использовать..." Даже зная координаты "перекрестка", без инструментальной привязки либо без кристалла КХ-45 отыскать его было невозможно.
– А еще что тебе кажется?
– спросил он осторожно.
– Еще бы я здесь родила двоих мальчиков!
– засмеялась она.- Двух богатырей! Одного бы назвала Ваня, а другого - Юзеф. "Очень тонкий намек,- оценил он.- Только ты в таком благодатном месте через несколько месяцев взвоешь и обе-жишь в свою Варшаву. Или Париж!" - Мечтать не вредно,- заметил он.- Только у тебя не мальчики, а два хозяина. Ему очень хотелось уколоть ее, отомстить за то, что она провела его, старого чекиста, каковым он считал себя. Эта поселившаяся в нем неприязнь разрасталась пропорционально ее нежности. Он опасался, что скоро может и возненавидеть свою личную секретаршу. А между тем пропал и референт. Иван Сергеевич начинал беспокоиться - швед к Уралу не приучен, хотя и опытный человек, мог где-нибудь навернуться с обрыва. Он выстрелил из ракетницы еще раз и, глядя на Августу, с не присущей ему мстительностью, тем более в отношении женщины, подумал: "Минут через пятнадцать тебя пошлю! Погуляй в туфельках по благодатному месту!" Однако пришлось идти самому, да еще руку подавать секретарше, чтобы не опрокинулась на камнях. Они дошли до баньки на самом берегу, и тут Иван Сергеевич увидел странную картину: референт карабкался на берег и волок за собой пилота. Тот едва держался на ногах и матерился как последний забулдыга. Иван Сергеевич спустился и помог втащить пилота на берег. Тот, вусмерть пьяный, едва признавал окружающих.
– А пошли вы все!
– заорал он, кружась.- Мать вашу... Шведы, не шведы... Мне хоть вашего екарного короля! Всех - к такой-то матери! Он развалился на солнышке возле бани и идти никуда не хотел.
– Ты где так наелся, брат?
– миролюбиво спросил Иван Сергеевич.
– А ты кто такой?
– уставился он на руководителя фирмы.- Лысый, как... Вот с тобой бы я пить не стал! Переводчик волновался от плохо скрываемого гнева и разочарования. Конечно, отрываться в этот день от земли нечего было и думать. Значит, придется ночевать здесь, пока пилот не проспится,- а это никак не входило в планы. Для него не было странным, что можно напиться среди гор и тайги: в тесной Швеции народ был повсюду. Он никак не мог смириться с мыслью и осознать, как можно вообще выпивать на службе, тем более пилоту? Обслуживающему персоналу? Похоже, этот факт потряс его не меньше, чем взрыв снаряда. "Это, брат, Россия!" - думал Иван Сергеевич и терялся в догадках, кто мог в такой короткий срок накачать пилота до отказа и умышленно вывести из строя? Надо было готовиться к следующим неожиданностям - пилота спаивали не зря! И эти неожиданности не заставили себя ждать. Через час на дороге появился бородатый разгневанный старик с толстой палкой в руке. Незваные гости виновато стояли на крыльце.
– Эх! Вашу растак-перетак!
– сквозь зубы выдавил он.- Если бы не женщина, я бы вам сказал, курвы вы эдакие! На хрена мою полосу заняли? Кто такие?! Иван Сергеевич выступил вперед и попытался найти дипломатический подход. Но никакие уговоры, никакие уступки не действовали. Старик попытался приземлиться на дорогу - заканчивалось горючее!
– и потерпел серьезную аварию. Сам остался жив чудом, вылетев из своего самолетика, когда тот кувыркался по старому лесоповалу. Он тут же выгнал со двора "Патроль-нисан", велел всем сесть в машину и повез на место аварии. Зрелище было печальное: от дельтаплана осталась причудливая конструкция из гнутых трубок, перевитая клочьями оранжевого крыла. Он уже не подлежал восстановлению, и старик поставил вопрос ребром: - Пока не доставите мне новый дельтаплан... ты,- указал на Августу,останешься у меня в заложницах! И никаких претензий не принимаю! Перепуганная стариком Августа бросилась к Ивану Сергеевичу: - Я не могу остаться! О нет! Здесь ужасно! "Ага! Сразу стало ужасно! восторжествовал тот.- Ничего, я тебя специально оставлю! Посидишь сутки, комаров покормишь, чтоб Россия тебе медом не казалась..." - Мы приносим глубокие извинения,- встрял референт, выдавая свой шведский акцент.- И немедленно возместим убытки, о да! Вы можете не сомневаться!
– Ах, вы еще и не наши?!
– возмутился старик.- Ну, с вас я сдеру! Три шкуры спущу! У вас денег много! За моральный ущерб! С риском для жизни!..
– Заплатим!
– поклялся референт.- Только не оставляйте у себя женщину! Разве можно женщине оставаться у вас?!
– Мне что, тебя оставить? Не-ет! Ты удерешь, вон какой шустрый!
– Старик погрозил.- Знаю! Меня хрен проведете! Женщина никуда не побежит, и вы ее скорее выкупите! Спорить с ним было бесполезно. Ко всему прочему, неизвестно, сколько там было на реке таких гонористых и еще подвыпивших. Мог возникнуть серьезный скандал. Референт уже всеми силами старался погасить конфликт - с первого дня настраивать против себя население не входило ни в какие расчеты. Вдвоем с Иваном Сергеевичем кое-как уговорили Августу остаться на пасеке ровно на сутки. Личная секретарша плакала и грозилась уехать из России. Потом референт отвел ее в сторону, долго убеждал - похоже, заставлял шпионить за стариком- и уговорил-таки: от службы Августа отказаться не могла. Эта неприятность испортила все планы Ивана Сергеевича. Он думал расспросить хозяина пасеки о Мамонте и теперь не знал, как подступиться. Старик требовал, чтобы они летели за дельтапланом немедленно, однако, когда увидел невменяемого пилота, махнул рукой - люди, посчитал он, приехали дурные, непутевые, бесполезные. Пилота перенесли в вертолет и больше не отходили от него. Старик позволил Августе находиться пока среди своих и оставил у себя лишь ее сумочку. Референт сел за вертолетную радиостанцию, но поскольку не знал ни позывных, ни частот, бесполезно вращал ручку настройки. Спустя пару часов, когда старик вроде бы успокоился, Иван Сергеевич отправился на пасеку.
– Ты уж нас прости, дед,- простецки начал он.- Оплошали...
– Дед...- Он зыркнул из-под мохнатых бровей.- Сам ты дед!
– Простите,- исправился Иван Сергеевич - старик не терпел панибратства.Как вас хоть зовут-то?
– Петр Григорьевич Солдатов,- отчеканил старик.
– Ну а меня - Иван Сергеевич Афанасьев,- он выждал паузу - старик перебирал в пустом улье рамки - готовился посадить рой.- Я ведь по делу к тебе, Петр Григорьевич. Тот не удостоил его даже взглядом.
– Друга своего ищу, Александра Алексеевича Русинова... Не заезжал к вам? Высокий, с бородой, на "уазике"? Старик принес дымарь, зажег берестинки, бросил на дно и стал подкладывать щепочки.
– Не знаю... Летом тут вашего брата много и ходит и ездит. Не знаю. Каждого не запомнишь.
– Да он не каждый,- заметил Иван Сергеевич.- Интересный мужик, образованный, рыбалку любит. Его раз увидишь - надолго запомнишь.
– Рыбаков вон на каждой речке, пьют да гуляют...
– Это точно!
– засмеялся Иван Сергеевич.- Наш пилот часа на два отошел - и спиннинг потерял...
– Сталина на вас нет, вот что!
– отрезал старик.- Избаловался народ. Одни водку жрут, другие панствуют, летают - хозяева, мать вашу! На чужую полосу сели - довольные!..
– Тут я с тобой согласен,- подыграл Иван Сергеевич и поправился: - С вами, простите... Так не появлялся тут мой дружок?
– Говорю же - не знаю!
– стал сердиться старик.- Может, и заезжал... Я без внимания... А что, потерялся он, что ли?
– Потерялся,- соврал Иван Сергеевич.- Уехал - ни слуху ни духу.
– У нас много народу теряется,- раздувая дымарь, проговорил старик.Теряется, гибнет... А сейчас моду взяли - с ума сходят.
– Как это - с ума сходят?
– Да так и сходят... Дураками делаются! Один в прошлом году сначала потерялся, потом сдурел,- спокойно рассказывал он.- Говорят, недавно поймали, в Москву отправили. Шерстью оброс - зверь зверем. Всю милицию искусал, когда ловили. А нынче, слыхать, еще один трехнулся, так тоже поймали. Старик понес улей в леваду - Иван Сергеевич поплелся за ним. Установив на колышек новую колодку, он спустился в темный зев омшаника и вынес роевню. Иван Сергеевич решил зайти с другой стороны: - Петр Григорьевич, а где тут у вас Кошгара?
– Кошгара?..- Он подумал и развязал марлю на роевне.- Это где-то там, за Уралом.
– А я слыхал, в вашем районе есть. То ли гора так называется, то ли место. Мамонт должен был разыскать ее. И если она существует в природе обязательно побывать там. Но, спрашивая о Кошгаре, Иван Сергеевич опасался, как бы это не стало достоянием чужих ушей. Августа-то останется и начнет выспрашивать, о чем разговор был, а старик ляпнет... Поэтому он попытался завуалировать свой вопрос: - Значит, за Уралом. Спасибо, слетаем за Урал. Нам на вертолете-то недолго махнуть. Старик достал из роевни ветвь с большим клубком окоченевших и едва шевелящихся пчел, стряхнул их в улей и накрыл положком.
– Так ты друга своего ищешь или Кошгару?
– вдруг поймал его старик.
– То и другое,- нашелся Иван Сергеевич.- Думаю, вдруг пойдет ее искать? Видимо, чтобы отвязаться от него, старик сдернул крышку с улья и стал сгонять пчел дымарем. Иван Сергеевич, прикрывая лысую голову руками, отступил. К заходу солнца пилот еще был не в состоянии управлять, хотя уже приходил в себя и, изредка поднимая голову, обводил всех диковатым, удивленным взглядом. В сумерках к вертолету пришел старик.
– Вы как хотите, мне спать пора. Женщину вашу я в дом забираю! Августа вцепилась в Ивана Сергеевича: - Ваня, спаси меня!
– Нужно идти,- сказал ой,- Да тебе там и удобнее будет, чем в вертолете.
– Не хочу!
– зашептала она в ухо.- Хочу остаться с тобой.
– Не бойся, не трону,- заверил старик.- Но по-другому не могу. Вы ночью взлетите, и я с носом останусь. Вас ведь, иностранцев, хрен найдешь! Вы все на одно лицо. Иван Сергеевич проводил Августу в избу старика, поцеловал на прощание и подался к вертолету. Он предчувствовал, что эта ночь просто так не пройдет. Кому-то было выгодно оставить вертолет на пасеке до утра, и самые разные соображения путались у Ивана Сергеевича в голове, потому что невозможно было установить логику поведения злоумышленников. То ли это резвятся не предупрежденные шефом люди Савельева, то ли кто-то готовится захватить вертолет, то ли уж, в самом деле, попался такой пилот, который помнит дисциплину до первой рюмки. Теряясь в догадках, Иван Сергеевич чувствовал двойственность своего положения. С одной стороны, ему хотелось, чтобы ночью произошло такое, от чего шведы вообще побоятся соваться в горы даже на вертолетах, и одновременно он опасался всевозможных приключений. Следовало срочно искать Мамонта. Иначе невозможно выработать концепцию существования фирмы "Валькирия" и ее действий в летний сезон. А вдвоем бы они придумали, как руководить и как искать сокровища... Спать с референтом они решили по очереди, чтобы на всякий случай охранять вертолет. По старшинству Иван Сергеевич взял себе время до двух ночи - все равно сразу не уснешь, а шведу оставил сладкие предутренние часы. В вертолете так пахло перегаром, что референт открыл дверь и форточку, но не уснул, потому что в кабину набилась прорва комарья. Иван же Сергеевич с пистолетом в кармане бродил по взлетной полосе и слушал аплодисменты шведа, шлепающего насекомых. К двенадцати он задраил все отверстия в вертолете и, кажется, уснул: в конце концов, перегар был для него более естественным явлением. В половине второго ночи из вертолета выбрался пилот. Он ничего не понимал, кроме одного слова - воды! Пришлось проводить его к речке. Несчастный напился, прилегши на камни, искупал голову и посвежел.
– Ты где, брат, надрался-то?
– спросил Иван Сергеевич.
– На берегу,- виновато признался пилот.- Ничего не понимаю... Как это я? Мне теперь труба!..
– С кем пил-то, помнишь?
– Помню... Как во сне!
– Он сделал страшные глаза.- Два мужика с удочками сидели... Мне сразу не по себе стало. У них лица зеленоватые...
– Алкоголики, значит!
– усмехнулся Иван Сергеевич.
– В том-то и дело - не алкоголики,- его поколачивал озноб - то ли с похмелья, то ли от страха.- Я спросил: откуда, мужики?.. Только не думайте, что я - того... Они говорят: с Квазара. Я говорю: это что, деревня такая? А они: нет, планета, такая же, как Земля. Думал, пошутили... Один наливает в стакан из фляжки и подает. На, говорит, землянин, выпей нашей... Что со мной произошло? Я же почти не пью! А на полетах, так!.. Тут взял и одним махом! А водка или что там... такая приятная, вкусная!.. Они тут же и растаяли. Я же - в умат! С одного стакана!
– Ты больше никому не рассказывай,- попросил Иван Сергеевич.
– Почему?
– изумился он.
– Тогда выйдет - рядовая пьянка! А тут...
– Тебя как психа упекут! Ну кто тебе поверит.
– Конечно, не поверят... Перегар как от водки или от "Ройяла". Отлетал. Мне шведов ни за что не простят. Как самого лучшего иностранцам дали, а я... Он уже не стал ему рассказывать про убытки, которые понесут шведы в связи с аварией дельтаплана: чего доброго, свихнется окончательно и утром машину поднять не сможет. Иван Сергеевич успокоил его, как мог, пообещал замолвить слово перед командиром эскадрильи и отправил спать. До конца смены оставалось минут десять, и он уже прогуливался возле вертолета, когда увидел в небе большую оранжевую звезду. Испуская туманный след в виде шлейфа, она вдруг стала расти на глазах и стремительно приближаться к вертолету. Иван Сергеевич прижался к дюралевому боку и замер. Неопознанный летающий объект в форме усеченного эллипса промчался, казалось, над лопастями машины и резко взвинтил в небо... Он тоже решил никому об этом не рассказывать.

А в остальном ночь прошла спокойно, и на заре пилот прогрел двигатели и взмыл над землей. Референт сел с ним рядом, в кресло бортмеханика, надел наушники и стал вести переговоры на русском языке. Затем пилот перенастроил ему радиостанцию, и в эфир полетела шведская речь... На аэродроме их уже ждали обеспокоенные охранники и Варберг. Не смущаясь Ивана Сергеевича, шведы заговорили по-своему, причем обсуждали что-то бурно и, кажется, даже заспорили. Ивану Сергеевичу надоело гадать: он понимал лишь одно знакомое, часто повторяемое слово "рашен".
– Ну вот что, господа!
– рявкнул он.- Прошу соблюдать этикет! Шведы наперебой стали объяснять, что это у них от волнения и что они говорят о возникшей проблеме. Дельтаплан раздобыли в Перми - перекупили у какого-то предпринимателя, послали за ним вертолет - теперь уже другой, с новым пилотом. Кроме того, в качестве компенсации морального ущерба решили преподнести старику альпинистский костюм, горные лыжи, ящик с набором импортных продуктов, приготовленных к раздаче бедствующему населению, и сто крон деньгами. Иван Сергеевич тщательно осмотрел подарки и пришел к выводу, что все, пожалуй, кроме крон, подобрано так, чтобы вызвать неудовольствие старика. Ясно, что он никогда не наденет этого яркого, как огородное пугало, костюма, что тяжелые пластмассовые лыжи ему не утащить, да и вряд ли станет есть безвкусную, вымороженную тушенку, вареные сосиски в банках, повидло в брикетах, джемы, пить тоник и жевать резинку. У практичного человека, живущего в природной среде, ненужные и бесполезные вещи обычно вызывают раздражение. Но шведам вся эта яркая, мирового качества продукция в блестящей упаковке казалась верхом эстетики, технологии, а значит, и цивилизованности. Иван Сергеевич не стал их переубеждать и подарки одобрил. Первую ночь в шведском особняке он ложился в постель без обязательного стакана теплого молока и потому, наверное, долго не мог уснуть, и долго не просыпался, потому что Августа впервые не принесла ему чашку кофе. Утром они снова взяли курс на северо-восток, туда, где был один из крупнейших "перекрестков Путей" на Урале и куда неудержимо вела и тянула древняя память самых разных людей. Августа сидела в заложниках с пользой для дела: ей удалось вытянуть у старика, что Мамонт, по всей вероятности, сошел с ума и какую-либо информацию о нем может знать участковый в поселке Гадья. Иван Сергеевич не поверил ушам своим - если врач-психиатр здесь становится сумасшедшим, значит, что-то не так! Он мог с какой-нибудь целью сыграть болезнь, притвориться блаженным, но чтобы у Мамонта "крыша поехала" - такого не могло быть!
– Ты скучал обо мне?
– прижавшись к Ивану Сергеевичу, спросила Августа.
– Да,- признался он. Старик придирчиво осмотрел дельтаплан, который ему собрали на взлетной полосе, пощупал ткань крыла, поскреб ногтем воздушный винт - все ему не нравилось. Зато был почти в восторге от альпинистского костюма и лыж. Лыжи он решил зимой приспособить к дельтаплану, а в костюме ходить в баню, потому что когда возвращаешься в избу распаренный, то по дороге продувает и начинается насморк. А в этом костюме можно застегнуться на замки, зашнуроваться так, что и носа не видать! Продукты он сразу решил отдать "пришельцам" в горах, потому что сидят там давно и уже поистощали. Иван Сергеевич поймал себя на мысли, что немного начинает ревновать Августу к старику. Тот, похоже, в молодости был не промах и даже сейчас посматривает на заложницу озорно и лукаво.
– Иностраночки, они - м-м-м!
– и бодренько встряхнулся.- Эх, раньше не знавал!.. Мне бы лет тридцать скинуть! Потом принес к вертолету две банки меду. Одну, литровую, отдал Августе.
– Это тебе от меня! Кушай на здоровье! А эту,- он подал трехлитровую банку Ивану Сергеевичу,- не тебе. Передай от меня гостинец участковому в Гадье. Вы ведь туда полетите? Только скажи, мед вербный, пусть съедают сразу, не хранят. Я, скажи, еще пошлю с оказией. Вертолет взлетел и пока выписывал круг, ложась на курс, Иван Сергеевич смотрел вниз. И пока еще только чуял - ох, не простое тут место! Старик запустил двигатель дельтаплана и теперь обкатывал его, кружа по взлетной полосе... К счастью, участковый в Гадье оказался на месте. Он сидел в своем кабинете при сельсовете - большой, представительный, и только милицейская форма на нем, линялая и поношенная, смазывала впечатление. Гостей он встретил приветливо, хотя несколько официально, даме предложил кресло, мужчинам стулья и велел кому-то в коридоре принести чаю и никого не впускать. Иван Сергеевич вручил ему подарок от старика, которому участковый очень об-радовался.
– А вот мы сейчас и начнем его съедать!
– весело сказал он.- Вербный медштука сладкая и полезная. Только вот хранить нельзя!.. Да, "Валькирия" в прошлом году у нас работала, только начальник был другой, кажется, Савельев фамилия.
– Савельев,- подтвердил Иван Сергеевич и представил своих спутников. Референт смотрел на участкового и что-то смекал.
– В прошлом году ведь человек у них потерялся,- вспомнил и загрустил участковый.- Долго искали... А нашли нынче... Как сказал врач, сознание восстановлению не подлежит, пропал человек. В Москву увезли. Референт, видимо, об этом уже знал и не потрудился даже выразить удивление. Зато Иван Сергеевич воскликнул: - Гляди ты! Надо же! А что с ним стряслось?
– Кто знает?
– вздохнул участковый.- Может, заблудился или, может, зверь напугал. Всяко бывает. А может, что необычное увидел. У нас в горах вон "летающие тарелки" видят, "снежных человеков"... Много ли надо, чтобы сойти с ума? Вон нынче еще один с ума сошел. Иван Сергеевич ждал этого и потому удивился еще больше: - Что вы говорите?
– Да вот, факт, как говорят, налицо! Да еще вооруженный!
– Поймали?
– с замиранием сердца спросил Иван Сергеевич, - Как же не поймали? Поймали...
– А этот на какой почве? Участковый пожал богатырскими плечами: - Ведь ни у кого не спросишь, а сам не скажет... Кричит, я - Мамонт!.. Видимо, представляет себя ископаемым животным.
– Тоже в Москву отправили?
– Нет, не отправили,- также просто развел руками участковый.- Этот сбежал! Его ведь запоры не держат. Настоящий мамонт. Простенок умудрился в камере выворотить. Лес - в обхват толщины, на шкантах собран - трактором не возьмешь. Этот чем-то расшатал и утек. "Это тебе - Мамонт!
– с гордостью подумал Иван Сергеевич.- Нашел кого под замок сажать!" И тут же его озарила другая мысль. Мамонт, почуяв, что из него делают "паровоз", нашел блестящую идею - прикинуться сумасшедшим! А кому нужен невменяемый? Куда он может завести?.. А сам продолжает спокойно работать в горах. "Умница ты, умница!
– умилился Иван Сергеевич, поглядывая на шведа.- Плохи ваши дела, господа. Мамонт может и не такой номер выкинуть!" - Ничего, снова поймаем,- пообещал участковый.- Куда он денется?.. Вы работайте, не бойтесь. Оружие мы отняли, так что он теперь не опасный. Если какая-то помощь нужна - обращайтесь. Я ведь здешние места хорошо знаю. Мед и в самом деле был сладкий и имел топкий, какой-то весенний вкус. Участковый подливал чай, щедро накладывал мед в блюдца, и это несколько не вязалось с его внутренней собранностью и волей. Сильный человек не просто не умеет прислуживать, но и угощать, ибо привык сам принимать и услуги, и угощения.
– А могли бы растолковать, где находится Кошгара?
– спросил Иван Сергеевич.
– Смотря какая нужна. Одна - за Уралом...
– Нам нужна другая, в вашем районе.
– Карта есть?
– деловито спросил он. Референт с готовностью выложил ему на стол карту. Участковый поставил точку карандашом.
– Отсюда на вертолете около часа лету,- сообщил он.- Недалеко есть приличная площадка для посадки, увидите... Я бы вас проводил, да сейчас не могу.
– Ничего, мы сами!
– обрадовался Иван Сергеевич. Участковый помялся, что тоже для него было неестественно.
– Только вы одни в горы не ходите... В пашей глухомани тут считается это место... ну, проклятым, что ли. Там ведь лет тридцать назад была подземная ракетная установка. Сейчас уж можно говорить...
– Утечка радиоактивности?
– спросил референт.
– Нет! Это так, в народе болтают,- отмахнулся участковый.- Но все равно там что-то нечисто.
– Да уж говорите прямо!
– подсобил ему Иван Сергеевич.- Мы все поймем.
– Государственных секретов теперь нет, так можно и прямо,- согласился тот.- Когда еще строили, говорят, подметили это дело. Люди поработают под землей и делаются сами не свои, какая-то нервная болезнь. А когда началось боевое дежурство у ракетчиков, тут и пошло. Однажды вся смена целиком заболела...
– В чем она проявлялась, болезнь-то?
– перебил Иван Сергеевич.
– У всех по-разному,- опять замялся участковый.- Даже объяснить трудно. Сначала вроде веселые, а потом подавленные. И кто служить не хочет, кто буйный становится и в лес бежит. И всем начинает чудиться: кому заговор, кому - шпионы... Худое место, что говорить... Ну, потом ракеты убрали, а установку взорвали. Иван Сергеевич посмотрел на свою шпионку, пьющую чай из блюдца, и покряхтел: - Надо бы проверить... Мало ли что говорят...
– Один вот нынче проверил,- заметил участковый.- Теперь думает, что он мамонт. "Врешь!
– подумал Иван Сергеевич.- Под чаек нам байки травишь! Но все равно слушать занятно и для дела полезно". У референта от напряжения побелели скулы, и он дважды потянулся ложечкой мимо блюдца с медом. После чаепития участковый отправился провожать гостей к вертолету, и по дороге референт сначала пристроился к нему с каким-то пустяковым разговорчиком, затем приотстал, а потом и вовсе оба застряли где-то, так что Ивану Сергеевичу с Августой пришлось битый час слоняться по площадке. Пилотировал вертолет на сей раз сам командир эскадрильи, да еще взял с собой бортмеханика. Они не покидали машины и терпеливо ожидали пассажиров. Наконец референт с участковым подошли к вертолету с обратной стороны, и Иван Сергеевич понял, что сейчас только состоялась вербовка милиционера в агенты. И видимо, успешная, потому что оба были довольны.

Времени на обследование подземелий Кошгары не оставалось, однако Иван Сергеевич решил посмотреть на нее хотя бы с воздуха. Если Мамонта сюда потянуло, если он здесь "сошел с ума", значит, было от чего... Пилот сделал круг над горой с каменными осыпями и останками, но ничего особенного Иван Сергеевич не заметил: таких гор вдоль Уральского хребта десятки. Разве что с юго-западной стороны в отвесной стене зиял черный провал, с высоты напоминающий вход в замок, да еще широкий развал камней, видимо, выброшенных взрывом. Иван Сергеевич попросил знаком пилота пролететь прямо над Кошгарой. Тот развернул машину и повел ее курсом на вершину. Августа неожиданно вцепилась в руку и закричала: - Мне страшно! Ваня!.. Я боюсь! "Ну вот еще,- хмыкну я про себя Иван Сергеевич.- Тебя напугаешь как раз..." И услышал, как в вертолете что-то забряцало. Будто молотком по фюзеляжу. Однако пилоты сидели спокойно; может, просто не обратили внимания на стук, а может, не слыхали - на ушах-то шлемофоны...
– Что-то застучало!
– крикнул Иван Сергеевич, сдвинув наушник у пилота. Тот покрутил головой, переговорил с бортмехаником по СПУ. Референт тоже крутил головой и прислушивался. Но стук прекратился. Вертолет сделал еще один разворот и лег на обратный курс. Иван Сергеевич прильнул к иллюминатору. На уступе полумесяцем поднимался молодой сосновый бор, очень напоминавший взлетевший в гору и ухоженный сад или парк. И ничего особенного! Мирная, какая-то аккуратная гора... Под полом вновь загрохотал молоток. На сей раз, похоже, услышал и бортмеханик. Лениво выбрался из кресла, достал отвертку и, поковырявшись в хвостовой части салона, снял панель с пола. Заглянул, что-то пощупал рукой и снова закрутил шурупы.
– Что там?
– спросил Иван Сергеевич.
– Да техник, раззява,- отмахнулся бортмеханик, показывая гаечный ключ.Опять забыл... Шведы не теряли времени даром, обустраивались на Урале, заводили сеть доносчиков и шпионов. Лучшего, чем участковый уполномоченный, вряд ли подыскать: независим, всегда может появиться в любом месте, если надо задержать нужного человека или, напротив, скрыть, спрятать от глаз. Вербовка собственного агента значила лишь то, что Ивану Сергеевичу не доверяют. Похоже, шведы решили сами поискать Мамонта, проверить его информацию. Лучший способ для Ивана Сергеевича был сейчас не замечать никаких действий шведов - пусть сами потрудятся, поломают зубы. Это даже полезно, может, поймут, что Уральский хребет - штука крепчайшая, непредсказуемая и стихийная, похлеще Бермудского треугольника.

21

Он был опытный, тонкий психолог и профессионал высшего класса. Он давно перерос и свою должность участкового, и капитанские погоны, все это было кургузым, изношенным, коротким на его ладной фигуре. Он держал в руках куртку Русинова, и только прощупав содержимое потайного кармана, не спешил расстегивать его и доставать то, что скрывалось от постороннего глаза. Он мгновенно уловил прикованное к куртке внимание арестованного и теперь тянул время, заставляя его лихорадочно искать выход, переживать; он выводил его из равновесия, результатом которого могла быть глупость. И Русинов тоже это чувствовал и понимал, поскольку в голове пролетали мысли-действия ударить, выхватить куртку и прыгнуть в окно. Или резко и внезапно придавить его железной кроватью к стене, вырубить прикладом карабина, стоящего у двери, а затем, отобрав пистолет, связать. Возможно, именно такого оборота и ждал участковый. Конечно же, был готов к любым неожиданностям, надеялся на свою силу и проворство. Нельзя было давать ему ни малейшего повода, чтобы потом Русинова объявили буйным сумасшедшим и социально опасным. Русинов медленно оделся и сел возле стола, давая понять, что сопротивляться не будет. Под пальцами участкового взвизгнул замок.
– Любовь Николаевна?
– окликнул участковый, приоткрыв дверь.- Зайди-ка сюда, понятой будешь. Старуха вошла и остановилась у порога. Видимо, приход участкового поднял ее с постели - рубаха до пола напоминала саван.
– Забираешь моего гостя?
– как-то бесцветно проговорила она.
– Забираю, Николаевна, согласно ордеру,- он полез пальцами в карман куртки.- А ты будешь понятой, при личном обыске. Вот, посмотри, что я у него изымаю из карманов. Он вытянул за нитку кристалл, заключенный в ореховую скорлупу и обшитый шелковой тканью. В следующее мгновение Русинову показалось, что капитан прекрасно знает, что это такое, потому что стал играть "орехом", словно проверял его свойства в магнитном поле.
– Занятная штуковина,- сказал он, рассматривая.- А что внутри? В руке участкового сейчас был его, Русинова, срок, примерно лет десять. Похищение кристалла КХ-45 - секретного, стратегического материала - меньше не оценят...
– Внутри грецкий орех,- объяснил он.- Это талисман. Скорее всего, Служба ориентировала его, что следует искать при личном обыске, и в первую очередь на этот кристалл. Главная улика и причина для задержания.
– Ну, талисманы носят на шее,- наставительно проговорил участковый.- А не в кармане...
– Я в бане был...
– Все равно придется изъять и внести в протокол,- заявил он.- На-ка, Николаевна, посмотри... Старуха "посмотрела", ощупав "орех": судя по ее послушности, она тоже побаивалась участкового... А тот между тем извлек из кармана нефритовую обезьянку, повертел в пальцах: - Это тоже талисман?
– Да,- подтвердил Русинов. Капитан хмыкнул: - Набрал полные карманы талисманов, а не повезло...
– Почему же не повезло?
– грустно улыбнулся Русинов.- Мне в этом году так повезло! Впервые за много лет! Участковый подал обезьянку старухе, и Русинов вцепился взглядом в ее пальцы. Узнает или нет? Видела прежде талисман-утешитель или впервые взяла в руки! Капитан же между тем выгреб из бокового кармана горсть патронов.
– Так, патроны иностранного производства для оружия двадцать второго калибра. Посчитаем, сколько штук... Любовь Николаевна все еще "рассматривала" обезьянку...
– А ну-ка, Сережа, пойдем со мной,- вдруг сказала она и, не выпуская из рук талисмана, скрылась за дверью.
– Мне нельзя,- растерялся участковый.- Арестованный сбежит.
– Не сбежит, пойдем,- откликнулась старуха из темноты. "Иди, иди, не сбегу!
– мысленно послал Русинов.- Сейчас она тебе скажет, что это за талисман..." Едва участковый вышел из комнаты, Русинов схватил "орех", оставленный на столе, и сунул его в шкаф за книги. Сел на прежнее место как ни в чем не бывало. Через минуту участковый вернулся один. Обезьянка возымела действие!
– Значит, так!
– бодро сказал он, забыв о личном обыске и о протоколе.- Я вынужден запереть тебя до утра. А утром продолжим.
– Срочный выезд?
– участливо, но с иронией спросил Русинов.- Что делать, служба... Он все понял, но решил не заметить усмешки и скомандовал: - Встать, руки за спину. Вперед шагом марш. "Интересно, куда же ты меня запрешь?
– думал Русинов, шагая по ночной дороге - той самой, по которой они бежали с Ольгой.- Неужели тут и тюрьма есть?" Задами они ушли на другой конец поселка и залезли в чей-то огород, к темному сараю, стоящему окнами на реку. Участковый отомкнул замок на оббитой старым железом двери.
– Входи! Русинов вошел в темень, пригляделся.
– Света здесь, конечно, нет...
– Ничего, до утра и без света посидишь,- заметил капитан.- Скоро светать начнет. Вон кровать, ложись. Он зажег спичку. Похоже, это был когда-то склад магазина: на окнах решетки, потолок оббит железом, по стенам - деревянные стеллажи. В углу стояла новенькая кровать с никелированными головками и матрацем. Русинов лег и покачался - мягкая пружинистая сетка... А участковый не уходил, торчал в дверях. И спичек больше не зажигал.
– Ты вот что, парень,- наконец сказал он из темноты.- Мою дочь не трогай, понял? Еще раз увижу тебя с ней- ноги переломаю без всякого ордера. Жених нашелся...
– Иди, иди, дорогой тесть,- съязвил Русинов.- Тебя служба ждет. Да накажи теще, чтобы утром мне горяченьких блинчиков принесла. Со сметанкой! Он шарахнул дверь и зло забряцал запором. И еще, кажется, пнул дверь, прежде чем уйти. Почему-то в сознании Русинов не воспринимал его как отца Ольги. Но тут же из защитника правопорядка участковый превратился в защитника своей дочери. И сразу исчез куда-то весь его опыт, профессиональная наблюдательность и милицейский гонор. Русинов посмотрел в окно: капитан прошел напрямую по картошке, перелез через изгородь и пропал в темноте. Любовь Николаевна знала, что такое нефритовая обезьянка. Этот опознавательный знак, пароль, если его не спас, то, по крайней мере, остановил арест и выдачу Русинова Службе. Участковый посадил его в этот склад скорее из боязни, что он может встретиться с его дочерью, ибо старуха была права- зачем ему бежать? Она прекрасно знает его цель, иначе бы не откликнулась на обезьянку, и теперь, возможно, хранители должны посоветоваться, как поступить с Русиновым дальше. Сдать его в прокуратуру, в клинику для душевнобольных либо найти иной способ нейтрализовать Мамонта. Но если капитан боится за свою капитанскую дочку, то надо немедленно бежать из этого амбара к ней. Русинов ощупал решетки на двух небольших окнах- сделано на совесть, наверное, еще до войны: гвозди самокованые, прутья не расшатать. И срублен склад крепко, бревна посажены на мох и на шканты (круглые куски дерева); пол же, судя по его непоколебимости, собран из толстых, распущенных надвое, бревен. Без лома ничего не взять... Он пошарил на стеллажах - чисто. "Мешок" был на сей раз деревянный, с видом на реку, но ничуть не уступал каменному. Там хоть была зажигалка... Он снова лег на кровать и мысленно стал искать самое уязвимое место. Выходило, что все-таки окна и простенок между ними. Он подождал, когда начнет светать, встал и ощупал косяки. Пазух над верхними почти не оставалось, осевшее строение давным-давно сомкнуло все щели, мох между бревен спрессовался до крепости картона. Даже если выковырнуть его, на что потребуется полдня, все равно не осадить бревна простенка так, чтобы верхнее освободилось и шкант вышел из гнезда в верхнем бревне. К тому же концы бревен простенка имели шипы, прочно стоящие в пазах косяков: все сделано по правилам плотницкого искусства. Но над окнами было всего два ряда и ко второму было прибито железо. Амбар небольшой, лес давно просох, и крыша легкая. Оставалось единственное - поднять верхние ряды бревен вместе с потолком и выломать простенок. Стараясь особенно не шуметь- хозяин, на чьей территории стояла эта тюрьма, наверняка предупрежден,- Русинов начал разбирать стеллажи. Снял доски с полок, оголив каркас, а затем оторвал четыре вертикальных стойки, сделанные из толстых брусков. Самый длинный он упер в верхний косяк окна, поставив второй конец на широкую доску, и другой стойкой стал распирать эту конструкцию, стремясь поставить первый брусок в вертикальное положение. Получался довольно мощный клин и одновременно рычаг, на который можно было давить всем телом. После нескольких рывков послышался треск вверху- ряд, перекрывающий окна, тронулся с места. Русинов ощупал пазы и с удовольствием отметил, что спрессованный мох освободился от давления. Но дальше все замерло: слишком велико стало трение вертикального бруска о доску, лежащую на полу. Требовалось смочить, но участковый не оставил ни капли воды. Пришлось использовать подручные и не совсем приличные средства. Еще минут через пять верхние ряды бревен вместе с потолком и крышей приподнялись на два сантиметра. Можно было пальцами выковыривать мох. Оконный блок поднимался вверх вместе с косяками и решеткой. Русинов расшатал простенок, убрал мох из пазов, и образовалась щель в ширину спичечного коробка. Однако плоский и довольно толстый шкант сидел в верхнем бревне еще глубоко и прочно. Тогда он вставил доску под оконную подушку, встал на нее ногами и стал давить одновременно двумя рычагами. Заскрипели шканты, из щелей посыпался растертый в пыль мох. Он подстраховался, загнав брусок между бревен, и теперь оставалось вывернуть хотя бы одно бревно из простенка. Русинов снял головку с кровати, вставил ее между косяком и торцом бревна и, расшатывая, постепенно вытащил его из проушины. С улицы подул свежий предутренний ветер. Можно было уже с трудом, но выбраться наружу, однако он вывернул еще одно бревно и, не убирая конструкции рычагов, вылез через дыру вперед ногами: под стеной тюрьмы густо росла крапива. Амбар стоял на задворках поселкового магазина. Рядом - еще один сарай, длинный, широкий, как ангар. Вокруг - картошка. И не подумаешь, что здесь есть тюрьма... Пригибаясь, Русинов пробежал вдоль изгороди, перескочил ее и направился к дому Ольги. Крался осторожно, чтобы не будить собак, но пройти по этому поселку незамеченным оказалось невозможно. В чьем-то дворе послышался лай, немедленно подхваченный хором во всех концах. Машины Русинова возле ворот уже не было. За калиткой трубно лаял пес, но почему-то никто не выходил. Тогда Русинов бросил камешек во двор, чтобы разозлить собаку, а сам проскочил через ограду палисадника. Прошло минут пять- дверь так и не скрипнула. По всей вероятности, дома никого не было. Он побежал к больнице и еще издалека заметил, что на крыльцо вышла мать Ольги. Русинов стал к забору. Надежда Васильевна постояла, посмотрела в сторону своего дома- видимо, встревожилась от лая собаки, и скоро вернулась назад. Ольга бы обязательно вышла, если бы находилась в больнице... Он развернулся и пошел в переулок, вдоль огородов - к дому Любови Николаевны. Все было, как вчера, только он бежал один по чистой песчаной дороге. И здесь не было никого! Стеклянная дверь оказалась запертой на внутренний замок... Русинов посидел на скамеечке возле цветов и медленно побрел назад, к своей тюрьме. Повинуюсь року! Он залез в амбар, разобрал все свои приспособления и рычаги и лег на матрац. Столько трудов приложил" чтобы вырваться на волю, а теперь приходится возвращаться, ибо ждать больше негде. Свежий ветер на восходе, врывавшийся сквозь дыру, знобил его, пока не взошло солнце. Однако все равно, скрючившись в позе эмбриона, он долго не мог согреться и, едва ощутив теплые лучи, тихо и незаметно уснул. А проснулся с испугом, что спал долго и за это время что-то произошло! Он прислушался- на улице тихий, знойный день и всего двенадцатый час. От жажды пересохло во рту, болела голова и чесалось изжаленное комарами лицо. Он осторожно выбрался на улицу; где-то трещала бензопила, доносились удары топоров- на другом конце поселка рубили дом. Он сходил на реку, напился и умыл лицо. Вдруг стало обидно, что о нем все забыли! Не скрываясь, он подошел к дому участкового, постучал в калитку. Днем пес залаял лениво, без азарта. Калитка оказалась незапертой, и Русинов вошел во двор. "Уазик" стоял под навесом, а под ним, в холодке, лежала черная немецкая овчарка - точь-в-точь как у серогонов! Возможно, из одного гнезда, поскольку породистых собак в деревне заводят редко. Он взошел на крыльцо и постучал в дверь. На стук выскочил пес из-под машины и залаял сильнее. Надежда Васильевна вышла из сеней и отшатнулась: - Это вы?! Опять вы?!
– Представьте себе!
– с легким вызовом сказал Русинов.- Опять я!
– А где Сережа?.. Где мой муж?
– чего-то испугалась она.
– Хотел у вас спросить,- он развел руками.- Ваш муж меня арестовал, запер в амбар и забыл.
– Но он повез вас в Ныроб! Хотел везти...
– Не знаю, что он хотел, но сидеть под замком мне надоело,- заявил Русинов.
– Олю... не видели?- вдруг с опаской спросила она.
– Последний раз видел вчера ночью,- признался Русинов.- Потом пришел ваш муж...
– Не знаю, что и думать,- загоревала Надежда Васильевна.- Она ушла к вам и больше не возвращалась. А теперь и отец пропал...
– А вместе они не могут быть?
– Да нет... Зачем она поедет в Ныроб?..- Она подняла усталые глаза.Послушайте меня... Уезжайте, пожалуйста! Я даже ничего не скажу мужу. Вашу машину он исправил... Уезжайте, а?
– Не поеду,- он решительно помотал головой.- Не уговаривайте. Надежда Васильевна обняла себя, горько подперлась рукой: - Как вы приехали, у нас начались несчастья... Вы же опытный и зрелый человек, а Оля- совсем молодая и многого не понимает в жизни. К тому же вы - женатый, есть семья...
– Это неправда,- проговорил он.- Я один... Я давно один. Рядом никого и за спиной - никого. Хожу и оглядываюсь... Понимаю, я вам не ко двору. Вы боитесь меня, потому что я - Мамонт... Но я не желаю никому здесь зла! Можете в это поверить? Вот Ольга поверила!
– Потому что еще глупая и романтичная,- отпарировала Надежда Васильевна.Простите, но мне кажется, вы умышленно этим воспользовались, в своих целях. Не знаю, что вы ищете, чего добиваетесь, но обманывать молодую девушку... Впрочем, что вам говорить? Вы уже и так принесли нам много несчастья. И принесете еще... Я вам должна сказать... У Ольги есть жених, суженый ей человек. Они обручены еще в юности... Прошу вас, уезжайте. В ушах зазвенела пещерная капель. На прямых ногах он неуверенно спустился с крыльца - пес лаял злобно, открытая его пасть была рядом, обдавало руки собачьим дыханием. Он потянулся и погладил овчарку по голове, клацнули зубы возле пальцев - никого нельзя было в этом мире ни приучить, ни сблизиться ни с кем. Пес огрызался и отторгал всякого, кто тянул к нему руку, и это горько осознавать, однако все было справедливо: мир существовал лишь потому, что умел защищаться... Повинуюсь року! Русинов долго бродил по песчаной чистой дороге между огородами и лесом, затем ушел на Колву, сел у самой воды, шумящей на перекате, и просидел до захода солнца. Можно было рассчитать и составить карту "перекрестков Путей", проследить полеты птиц, расположение звезд, можно было проникнуть нематериальной, бесплотной мыслью в глубину веков, можно было вырастить в космосе магический кристалл, способный чувствовать магнитное поле Земли, но ни разумом, ни какими иными средствами невозможно было познать стихию человеческого духа, замкнутого и обособленного мира, существующего параллельно земному и привычному. И когда пути их пересекались, возникало обманчивое чувство, что можно из одного перейти в другой, что он, этот иной мир, живет по таким же правилам и законам. А он был сам по себе и бежал, как река, имея русло, берега, и никогда не смешивался, не растворялся, не уходил в песок.
– Человек бежит, вода бежит, а лодка плывет... Тут же на берегу он решил никогда не уезжать отсюда. Ну разве что под конвоем... Он присмотрел себе место за рекой, на самом мысу, и задумал поставить там дом. По своей природе он был вятский мужик и топор умел держать с детства, независимо от того, чем занимался и как прожил жизнь. Оттуда, с горы, он бы смог каждый день видеть этот загадочный параллельный мир и ее в этом мире... В сумерках Русинов вернулся в свою тюрьму и вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего обеда. Почти ползком, как в детстве, он забрался в чужой огород, надергал мелкой, еще не вызревшей морковки, нащипал перьев лука и сорвал с грядки два больших огурца. Жалко, не было соли, но от нее следовало отвыкать... Он забрался через пролом внутрь амбара, сложил добычу на кровать и только собрался есть, как услышал за стеной шаги. Забряцал замок на двери, грохнула упавшая накладка, и вместе с этими звуками пропал аппетит. Участковый внимательно осмотрел помещение, вырванный простенок и покачал головой: - Что же ты не сбежал, гражданин Русинов?
– Сбежал бы, да некуда,- сказал он.- Между прочим, арестованных полагается кормить.
– Ну, ешь,- разрешил участковый.- Морковки наворовал...
– Теперь не хочу...
– Дело твое.- Участковый достал из кармана тугой свиток бинта.- Ты извини, я тебе глаза завяжу. Так надо.
– Завязывай, если надо,- согласился Русинов. Капитан стал бинтовать ему глаза, стягивал плотно и, чтобы повязка не слетела, несколько раз обмотнул через макушку и подбородок. Завязал концы, расправил бороду...
– Только не сдергивай,- предупредил он.- А то ослепнешь, без глаз останешься. И повел куда-то, придерживая за рукав.

Потом его везли в коляске мотоцикла, и Русинов отмечал, что ночью с завязанными глазами он совершенно не может ориентироваться. Казалось, будто они кружат, спускаясь с холма на холм, и, судя по скорости, дорога была малонаезженная, в ухабах, с какими-то резкими зигзагами- похоже, объезжали камни. Невозможно было даже определить, в каком направлении они движутся. Через полчаса потерялась всякая мысленная привязка. Сквозь бинт он лишь смутно видел серый свет фары. Его могли сейчас высадить, бросить одного в лесу, и выбирайся потом как хочешь, однако он понимал, что вся эта затея совершается не ради этого. Если хранители решили наказать его, то после Кошгары придумали бы что-то существеннее. Он ничего не спрашивал: нефритовая обезьянка возбудила какое-то действие, началось качественно новое движение, но с совершенно непредсказуемыми последствиями. В каком-то месте мотоцикл на секунду притормозил, и на заднее сиденье подсел молчаливый, невидимый человек, после чего дорога потянула в гору и участковый часто переключал передачи. Русинов уже потерял и ориентацию во времени, когда мотоцикл остановился и заглох. Тот, подсевший по пути человек, подал ему руку, помог выбраться из коляски и куда-то повел. Чувствовалось, что вокруг лес, под ногами бренчали камни. Участковый остался возле мотоцикла. Оступившись, Русинов машинально схватился за провожатого и наткнулся руками на автомат, висящий у того под мышкой.
– Осторожно,- спокойно проговорил провожатый.- Иди со мной рядом. Так они прошли километра три, а может, и больше. Чернота перед глазами начала медленно светлеть - наверное, уже было утро. Наконец они перебрели небольшой ручей, поднялись в горку и оказались перед какой-то стеной: большие предметы впереди каким-то образом Русинов чувствовал. Бесшумно отворилась дверь, и его впустили в какое-то просторное помещение, где горел свет. Провожатый подвел к стене и усадил на лавку.
– Сидите здесь,- был приказ. Провожатый куда-то удалился, но в помещении оставался еще один человек, возможно охранник,- доносилось едва слышимое дыхание. Русинов пошевелился - в ответ раздался тихий рык. Надзирателем оказалась собака, лежащая в метре от ног... Прошло минут пять, прежде чем в помещение кто-то вошел.
– Здравствуйте, Мамонт,- раздался негромкий и очень знакомый голос.
– Здравствуйте,- проронил он и встал: вошедший стоял перед ним.
– Вот ты какой.- Невидимый человек, похоже, рассматривал его.- Жаль, не вижу твоих глаз... Ну, садись.
– Как мне вас называть?
– спросил Русинов и сел.
– Авега.
– Авега?!
– Он снова вскочил.
– Да, я - Авега,- со знакомой интонацией промолвил человек.- Только не тот, которого ты знал. Садись. Русинов послушно сел. В помещение вошел кто-то еще и затаился.
– Мы всё о тебе знаем, Мамонт,- проговорил Авега.- И давно наблюдаем за тобой... Когда в твои руки попал Владимир Иванович Соколов, мне очень хотелось, чтобы ты когда-нибудь попал в мои.
– Понимаю вас,- проговорил Русинов.
– Говори мне - ты,- поправил Авега.
– Хорошо...
– Прошло много времени,- продолжал он.- Я не хочу тебе мстить. Это недостойно по отношению к изгою. Но ты обязан искупить свою вину.
– Ты считаешь меня виноватым?
– спросил Русинов.
– Да, Мамонт. Ты указал путь на Урал,- отчеканил Авега.- Благодаря тебе изгои всего мира бросились к "Стоящему у солнца".
– Я хотел этого!
– Русинов взмахнул руками и услышал предупреждающее рычание.- Хотел, потому что считаю Россию наследницей Третьей, Северной цивилизации. "Сокровища Вар-Вар" - прямое тому доказательство.
– Мне известны все твои умозаключения,- проговорил Авега.- А также теории, твои исследования в области арийского языка и культуры. Мы наблюдали за тобой и некоторые твои действия поощряли, пока ты не занялся своими картами "перекрестков Путей". Ты стал приносить не пользу, а вред. И потому должен быть наказан.
– О картах никто не знает!- отрезал Русинов.- Это мое открытие, и я не собирался делать его достоянием всех.
– Если о них знаю я, то могут узнать и другие.
– Ты прав,- согласился он, пытаясь понять, каким образом Авега-второй мог получить информацию о картах.
– Поэтому все твои карты и расчеты ты уничтожишь в присутствии нашего человека,- приказал он.- Это одно из условий искупления вины.
– Хорошо, я могу это сделать,- проговорил Русинов после паузы.- Но виновным себя не считаю. Сегодня я открыл закономерность "перекрестков Путей", завтра это сделает кто-то другой... Настало время открытия арийского космоса. И этому никто не сможет помешать. Пришел срок Северной цивилизации!
– Нет, не пришел еще срок!
– заявил Авега.- И все твои изыскания, все утверждения не что иное, как вредные домыслы. Они способны вновь ввергнуть арийские народы в катастрофу, вызвать отрицательную реакцию человечества. Нам уже достаточно одного мамонта, который отбросил будущее мира на сто лет назад. Мы не хотим повторения этой печальной истории.
– Этот мамонт - Гитлер?
– Русинов потрогал повязку, машинально стараясь убрать завесу с глаз, но в ответ получил рычание собаки.
– Рудольф Гесс,- не сразу назвал Авега.- Полузнания обычно заразительны, поскольку окружены завесой загадочности и романтики. Этим обязательно воспользуются, и даже самое благодатное зерно может упасть на пиву, возделанную, например, Альфредом Розенбергом. А результат известен... Ты уверен, что твоими теориями не воспользуются силы тьмы?
– Не уверен,- вымолвил Русинов.
– Поэтому второе условие искупления вины - полный отказ от своих убеждений,- определил Авега.- И публичное признание несостоятельности своих выводов.- "Сокровищ Вар-Вар" не существует в природе. Ты понимаешь меня?
– Понимаю,- с трудом выдавил Русинов и ссутулился.- Я должен убить свое дитя?.. А если я не выполню этого условия?
– Мы будем вынуждены наказать тебя.
– Я не военный преступник... Я ученый!
– Ничего, мы наказываем и ученых.
– Можно узнать, кого вы наказали?
– Известного тебе Льва Николаевича Гумилева.
– Его-то за что? Лев Николаевич - святой человек...
– Было за что...
– Принимаю,- после паузы вымолвил Русинов.- Мне ничего не остается...
– Скоро бы ты сам пришел к этой мысли,- успокоил его Авега.- Нельзя всю жизнь гоняться за призраками.
– "Сокровища Вар-Вар", возможно, и призрак... Но ты, Авега? Ты не плод моего воображения? Ты существуешь?
– Да, я существую,- он коснулся руки Русинова.- Можешь потрогать меня... Его рука была сухая и теплая, привыкшая к работе, как у плотника или землекопа.
– Если существуешь ты, значит, сокровища такая же объективная реальность. Да, я могу отказаться от своих теорий, опровергнуть себя публично, если это нужно для вашего дела... Но я не успокоюсь, пока не разгадаю загадку этих сокровищ! Пока не увижу собственными глазами, пока не пощупаю рукой, как твою руку!.. Я знаю, каким будет твое третье условие- уехать отсюда и никогда не возвращаться. Так вот я - не уеду!
– Уедешь!
– Нет!
– Русинов вскочил - незримый пес сделал прыжок к нему, дыхнул в рыке на запястье руки.- Я удостоился чести разговаривать с тобой лишь потому, что приблизился к вам вплотную. Вы не могли избавиться от меня, не сделали сумасшедшим в Кошгаре. Вам не удалось исполь-зовать власть и арестовать, допустим, за кристалл. Потому что нашли нефритовую обезьянку!.. Вы же понимаете, что отделаться от меня невозможно. Я не спрашиваю вас - кто вы? Мне это неинтересно. Знаю, что вы- благородные люди и совершаете подвиг. Я не стремлюсь приобщиться к вашему миру, хотя желаю этого. Вы не пустите меня, потому что избираете себе товарищей сами... Но я смогу отказаться от своих убеждений лишь после того, как найду им подтверждение.
– Зачем это тебе, Мамонт?
– Авега приблизился к нему, отвел собаку.- Ты изгой, и всякие знания не утешат тебя, а вызовут целый поток нового и пустого любопытства. Ты станешь метаться еще больше. В конце концов тебя объявят сумасшедшим. Зачем тебе это?
– Не хочу оставаться изгоем,- на выдохе проговорил Русинов.
– Но ты не можешь быть гоем, хотя я вижу твое желание стать полезным и искупить свою вину.
– Гой - это состояние духа?
– Духа и разума. Русинов опустился на лавку и несколько минут сидел молча.
– Альфред Розенберг извратил эти качества,- объяснил Авега.- И сделал их расовым признаком истинных арийцев. Гесс прекрасно знал, что это не так, но согласился с ним. Таким образом, они создали политическую партию, не имеющую ничего общего с Северной цивилизацией, как ты ее называешь. Все изгои не ведают рока и потому заменяют его партийным единством и братством. Но никому не удавалось избегнуть рока!
– Однажды Авега мне сказал,- Русинов оживился.Сказал одну фразу... Я долго не мог истолковать ее. "Рок тебе- не соль носить на реку Ганга, но добывать ее в пещерах".
– Он тебе так и сказал?
– неожиданно послышался из глубины помещения низкий женский голос.
– Да!
– Русинов машинально встал.
– Подойди ко мне!
– велела женщина. Он смело пошел на голос и вдруг понял, что в помещении находятся еще несколько человек,- они расступались перед ним, давая дорогу. Через семнадцать шагов Русинов остановился.
– Ближе,- сказала она. Сделав еще четыре шага, он встал, чувствуя, что женщина на расстоянии вытянутой руки.
– Повтори еще раз,- попросила она тоном, более мягким.
– "Рок тебе - не соль носить на реку Ганга, а добывать ее в пещерах".
– Почему ты об этом никому не сказал? Русинов понял, что все диалоги его с Авегой, записанные в отчетах и на магнитных лентах, известны гоям-хранителям.
– Это касалось лично меня,- пояснил он.- И никак не относилось к тому, чем я занимался в Институте. Мне так казалось... Велел посмотреть на солнце, затем спросил, куда указывает луч солнечного пятна...
– Довольно,- оборвала его женщина.- Откуда у тебя эта вещь?
– Я не вижу какая...
– Та, которую ты назвал нефритовой обезьянкой.
– Мне ее передала Ольга Аркадьевна Шекун, сестра Андрея Петухова,- ответил Русинов.
– Она рассказала тебе, каким образом к ней попала Утешительница?
– Да, незадолго до смерти...- Женщина замолчала, и у Русинова возникла шальная мысль- не Лариса ли это? Не дочь ли Петухова, уведенная отцом в сорок четвертом году?
– Кто еще, кроме тебя, видел Утешительницу?
– спросила женщина.
– Иван Сергеевич Афанасьев, мой друг, которому я полностью доверяю,- он помедлил и добавил с требовательностью: - Верните мне эту вещь.
– Зачем?
– Она утешает мой разум.
– Пусть Утешительница останется у нас,- решила она.- Это опасное свидетельство, не нужное пока изгоям. А взамен я утешу твой разум иным средством. Поедешь со мной. Русинов ощутил на предплечье мужскую руку. Сейчас же последовал приказ: - Иди рядом! Это был уже другой человек. Русинова вывели из помещения - над Уралом вставало солнце: перед глазами стояло белое пятно. Они долго шли по косогору, без дороги, по мокрой от росы каменистой земле, пока не очутились на лесовозном волоке, возле грузовой машины. Провожатый открыл перед ним дверцу, велел забираться в кабину. Сам же сел за руль.
– Давай позавтракаем,- вдруг предложил он как-то уж очень по-свойски. Зашелестел газетой и сунул в руки бутерброд с маслом и колбасой. Русинов с удовольствием стал есть.
– На, держи!
– Провожатый подал в руку пластмассовый стаканчик с чаем.Всухомятку-то, поди, не очень лезет... Этот бытовой разговор о пище сейчас казался странным и неестественным после допроса, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот. Они позавтракали и ждали еще минут сорок, прежде чем пришла женщина.
– Поехали,- распорядилась она, усаживаясь в кабину, которая оказалась просторной даже для троих. Русинов старался сориентироваться по солнцу, однако вовремя спохватился и перестал вертеть головой: всякие его попытки сейчас узнать более положенного насторожили бы гоев. Он не видел их лиц, и повязка, кроме всего, существовала как гарантия остаться неузнанными, если придется встретиться где-то в другом месте и при других обстоятельствах. Он был изгоем - чужим для них, непросвещенным, темным, ибо "гой" с древнего арийского языка переводилось как "имеющий в себе свет", "несущий свет, лучистый", и потому в сказках всякому доброму молодцу при встрече задавался вопрос - гой ли ты есть? Утратившему светоносность человеку вместо посоха-луча полагалась клюка, сучковатая палка- опознавательный знак всякого путника-изгоя, обреченного брести по миру без Пути. Удел беспутных изгоев - искать свет, и потому Русинов не отрицал предначертаний рока... Часа полтора машина качалась и прыгала на камнях по волоку, причем все время вниз, с горы, затем выехала на наезженную дорогу, кое-где покрытую бетонными плитами. Русинов долго боролся с дремотой, однако через час его укачало. Проснулся он от громких голосов: водитель-провожатый с кем-то разговаривал из кабины. Рядом урчала еще одна машина.
– ...Объезжай справа, там сверток есть,- услышал он чей-то совет.- А на косом речка загремела, но ты пройдешь.
– Там лес-то возят?
– спросил провожатый.
– Нынче не возили, молдаване уехали...
– А-а... Володьку Шишова видишь, нет?
– Давно не видел! Да, говорят, опять поддавать начал. Будто устроился бетонщиком в какую-то фирму. Деньги появились...
– Ну, понятно! Увидишь, привет передавай!
– Добро!.. А чего это у тебя мужик забинтованный сидит? Глаза выбил, что ли?
– Да нет, говорит, загноились... На свет больно смотреть!
– А, знаю!
– откликнулся встречный.- У меня было, только забыл как называется... Крепким чаем мыть надо.
– Ему уже чем-то промыли в больнице... Слушай, а после молдаван там солярки не осталось в бочках?
– Ну! И бочки-то увезли! Сами побирались...
– Попятно!.. Ну, бывай здоров! Обе машины взревели дизелями, и снова затрясло по проселку. Опять было странно слышать какой-то бытовой житейский разговор. Повязка на глазах как бы отключила его от существующего мира, и создавалось впечатление, что он, Русинов, посторонний в нем человек, подвешенный между небом и землей: не гой и не изгой... Скоро провожатый свернул на лесовозную дорогу и потянул в гору, часто переключая передачи. Женщина все время молчала и тоже несколько раз начинала засыпать - голова ее стукалась о плечо Русинова. Похоже, ехали они целый день, потому что белый свет, проникающий через повязку, медленно стал сереть, когда машина остановилась. Водитель помог ему спуститься на землю.
– Возвращайся назад,- велела ему женщина. Провожатый тут же запустил двигатель, развернулся и уехал. Стало тихо и по-вечернему прохладно.
– Подожди здесь,- приказала она и куда-то ушла. Через несколько минут вернулась с мужчиной, который тут же дал в руки Русинову конец ремня.
– Иди смело, не бойся. Только поднимай выше ноги. Они двинулись в гору, и снова без всякой дороги. Кругом чувствовался лес, не тронутый вальщиками, но довольно редкий. Под ногами пружинил мох с редкими островками щебня. Новый провожатый на ходу подал Русинову фляжку с отвинченной пробкой, вода была ледяная и напоминала по вкусу березовый сок. Через час окончательно стемнело, а они все шли и шли на подъем. Наконец, перебравшись через развал камней, Русинов почувствовал, что начинается распадок - впереди чудилось пространство, даже показалось, где-то шумит речка. Провожатый усадил его на камень, а сам спустился ниже. Послышался шорох щебня под его ногами, тихо звякнул металл. Возле Русинова оказалась женщина, потянула ремень.
– Ступай за мной. Он сделал несколько шагов и вдруг ощутил, что вступает в какой-то проем, пространство сомкнулось над головой, а сзади снова раздался звон железа, глухой толчок воздуха по барабанным перепонкам, после чего наступила полная пещерная тишина.
– Иди спокойно, во весь рост,- предупредила женщина, и сквозь бинт забрезжил колеблющийся свет фонаря. Камни с пути были убраны, однако неровности почвы то и дело заставляли спотыкаться либо проваливаться в какие-то ямы. Он ободрал козонки пальцев, ссадил себе голень, но почти не ощущал боли. В двух местах женщина велела ему встать на колени и двигаться на четвереньках. Лазы были настолько тесные, что в одном пришлось ползти метров двадцать. Примерно через час они остановились в зале, и Русинов услышал сначала гулкие шаги впереди, затем увидел пляшущий луч.
– Идем!
– сказала женщина.- Осторожно, под ногами камни. Теперь впереди было два луча: встретивший их неведомый человек даже не подал голоса. Русинов ступал наугад и потому несколько раз упал, прежде чем поступила команда стоять. Встретивший- судя по сильным рукам, муж-чина - разрезал бинт на голове.
– Снимай! Русинов сорвал, сдернул тугую повязку и прищурился. Свет тусклого фонаря показался ослепительно-ярким. Луч выхватывал из темноты почти круглую дыру в полу возле камня.
– Лаз видишь?
– спросил невидимый мужчина.
– Вижу.
– Садись и спускай ноги,- приказал он.- Там деревянный желоб. Внизу подождешь. Он сел на край, опустил в дыру ноги и вначале ощутил бездну. Заломило в спинном мозгу... удерживаясь руками, спустился ниже- ноги нащупали опору. Желоб оказался узким и дощатым, как гроб. Это был так называемый шкуродер - через несколько метров загорела кожа на спине и ягодицах. Русинов съехал вниз и попал ногами на что-то мягкое. Ощупал - сложенный во много раз кусок войлока... В полной тишине время шло медленно, и возбужденная пещерой память о Кошгаре навевала тревожные, искрами проскакивающие мысли - стоит там, наверху, завалить глыбой лаз, и будет самая лучшая в мире тюрьма. Без фонаря в неизвестной пещере никогда не найти другого выхода... Однако в горловине лаза заметался луч, и скоро по шкуродеру съехал встретивший их мужчина. Лица не рассмотреть: за светом фонаря как за ширмой...
– Ступайте за мной,- скомандовал он.- Отдых- через каждые тридцать минут. И замелькало перед глазами - летающий по стенам свет, ходы, полости, лазы, словно чувала русской печи, высокие залы, узкие дыры со шкуродерами, деревянные лестницы куда-то вверх, резкие повороты и каменные развалы. Пещера была сухая, рубаха и куртка промокла от пота насквозь, хотелось пить, в ушах метрономом стучала кровь. Через четыре остановки на пятиминутный отдых Русинов понял, что без проводника отсюда не выйти и с фонарем и с запасом продуктов. Лабиринт был потрясающим по сложности. В стенах зияли черные провалы каких-то ответвлений, иногда на пути возникал заваленный до кровли зал и приходилось карабкаться между глыбами и огромными блоками либо пробираться на четвереньках по двум связанным бревнам, висящим над неведомой пропастью. Но вместе с тем эта бесконечная пещера была обжитой, исследованной и исхоженной, ибо идущий впереди человек безошибочно ориентировался во всех хитросплетениях путей и перекрестков. После девятого "перекура" на пути неожиданно оказалась маленькая, срубленная из тонких бревен избушка всего в метр высотой. Провожатый открыл дверь, осветил внутренность этого строения и приказал: - Спать! Русинов вполз на четвереньках и повалился на толстый войлок. Провожатый подал ему большую флягу с водой и, когда Русинов напился до бульканья в желудке, укрыл его одеялом. Сон пришел почти мгновенно и длился, показалось, столько же. Заботливый проводник растряс его, высветил маленький столик, приколоченный к стене,- хлеб, нарезанная пластами копченая свинина и крупные головки лука.
– Ешь!
– выключил фонарь. Ели в полной темноте, и руки их иногда натыкались друг на друга, когда брали пищу со стола. Запивали из одной фляги, по-братски, хотя были совершенно чужими и разными людьми. Русинов так и не видел лица провожатого, умело скрываемого за лучом света, раза два лишь в отсветах мелькнула небольшая аккуратная бородка. После еды они выбрались из избушки, провожатый прикрыл дверь, и только сейчас, в косом свете, Русинов рассмотрел знакомый знак, начертанный на досках. Точки были с правой стороны от вертикальной линии - знак жизни... Он приготовился к новому маршу по бесконечным ходам- после сна болели колени и локти, однако через три остановки провожатый вывел его в круто падающий канал с низкой кровлей, спустился сам и, подстраховав Русинова, велел обождать. Ушел на ощупь, без света, но через четверть часа в приземистом, как угольная лава, зале замелькали два фонаря. Пришедший с проводником человек был медлителен и, наверное, стар. Голос был тихий и бесцветно-вялый.
– Ну, пойдем, Мамонт.- Он осветил его лицо.- А ты же еще совсем молодой... И глаза еще зеленые... Он убрал луч и тихо прошагал вперед. Его темнеющая на световом поле фигура была угловата и по-стариковски костлява. Скоро он вывел на тротуарчик, сбитый из двух струганых и старых досок, и зашаркал по ним мягкими, поношенными валенками. За поворотом, в небольшом зальчике, оказалась еще одна избушка, только повыше и попросторней, а над плоской крышей торчала высокая, сложенная из дикого камня печная труба. А еще Русинов заметил вдоль одной стены зальчика высокий штабель ящиковзнакомых, окрашенных в защитный цвет с металлическими застежками крышек: обычно в таких ящиках хранилась взрывчатка. От каждого шел тонкий кабель, которые внизу собирались в один пучок. Казалось, ящики опутаны тенетами... Луч света лишь на секунду выхватил их из темноты, и Русинов догадался, что это такое, много позже: запечатленные зрением ящики долго стояли в глазах... Старик достал с крыши длинный предмет, похожий на трубу с двумя приваренными железными ручками, и, опираясь на него, как на посох, повел Русинова по низкому ходу. Метров через сто в луче фонаря показалась деревянная, с коваными железными полосами дверь.
– Ну вот, Мамонт, сейчас и увидишь сокровища,- как-то обыденно проговорил старик, вставил трубу в невидимое отверстие и покрутил за ручки.- Я тебе свет включу, а сам не пойду. Иди один. Да смотри, далеко не уходи. Чего доброго, заблудишься... Он отворил дверь, пригнувшись, протянул руку и повернул выключатель впереди забрезжил тускловатый свет невидимых лампочек. Еще не перешагнув порога, Русинов ощутил гулкое биение сердца и жар крови, сначала опаливший лицо, затем остывший и собравшийся холодным комком в солнечном сплетении...

22

Скрыть обстрел вертолета, как ни старались и как того ни хотели, не удалось. Техники получили хорошие деньги в марках и за одну ночь заклепали, закрасили все пулевые пробоины, однако к обеду следующего дня в Красновишерск свалилась с неба специальная комиссия, а затем приземлились три военных вертолета - пятнистые, как жирафы. На сей раз ОМОНа уже не было: из вертолетов высыпал десант- здоровые парни в камуфляжных одеждах, в бронежилетах и касках, напоминающих скафандры, и обвешанные оружием с ног до головы. Всех, кто оказался в обстрелянном вертолете, тщательно допросили, и скоро в район Кошгары отправились два военных вертолета. Третий остался в качестве резерва. Иван же Сергеевич проводил свое следствие. Через Августу он условился с Савельевым о встрече и скоро по пути с аэродрома посадил его в свою машину. Савельев сразу поклялся, что обстреляли вертолет не его люди и что пока у него нет никаких сведений о лесных стрелках. Он был напуган поворотом событий, ибо оказалось, что не такой уж мощный у него контроль в регионе, если средь бела дня некие злоумышленники палят по низко летящим вертолетам и бесследно растворяются в тайге. Однако ответственность автоматически ложится на его, Савельева, людей, и, возможно, всю Службу уже объявили вне закона. Он был еще уверен, что профессиональные разведчики минуют все засады и посты, расставленные десантом, и сумеют сохранить себя, отсидеться и отлежаться, однако опасался за какие-то свои тайники с запасами продовольствия и средства связи, которые можно легко засечь и обнаружить. Прежний гонор с Савельева слетел в один миг, и Иван Сергеевич уловил знакомые потки в его голосе, когда ученик был учеником и подчиненным. Правда, он хорохорился и обещал в суточный срок отыскать стрелков и поставить их под автоматы десанта. Это был очень удобный момент, чтобы сломать Савельева, заставить его подчиняться, согласовывать все действия с Иваном Сергеевичем, а самое главное, вынудить, выкрутить у него из рук прямую связь с руководителем Службы. Савельев не хотел отдавать свои полномочия, ему нравилось оставаться "батькой Махно" и вести свою игру, но уже не прямую, а самую действенную - что-то вроде молчаливого шведа. Похоже, он умнел на глазах и теперь наверняка замышлял использовать обстрел вертолета в своих интересах. Например, выявить стрелков и сдать их шведам, таким образом вновь обретя их доверие и расположение. А потом, в самый решительный момент, вообще отстранить их от дела. Во всяком случае, события развивались для Ивана Сергеевича весьма благополучно. Пулевые пробоины еще раз доказали состоятельность доводов и аргументов: в России не работали ни принципы, ни законы, пригодные для "цивилизованного" Запада. Помимо того, Иван Сергеевич получал относительную свободу действий. Референт, скрывая удовольствие, согласился, чтобы поиск Мамонта Иван Сергеевич вел один и по своему усмотрению. Можно было не брать с собой даже секретаршу. Пули, выпущенные по вертолету с Кошгары, неожиданно выбили искры даже у молчаливого шведа. Он официально заявил, что если Мамонт согласится сотрудничать с фирмой "Валькирия", то может ставить любые условия и рассчитывать на неограниченное материальное вознаграждение. Слово "да" мгновенно делало из Мамонта собственника старого, рыцарского замка в Швеции стоимостью в три миллиона долларов, открывало счет в банке на такую же сумму и, разумеется, давало право шведского гражданства. Ни одного русского специалиста в разоренной России не покупали с такой щедростью. Правда, молчаливый Джонован Фрич тут же поправился и сообщил, что Ивана Сергеевича ожидает вознаграждение ничуть не меньшее. Пока в горах рыскали десантники, ни о каких полетах и поисках Мамонта нечего было и думать. В первый день военные вертолеты вернулись на ночевку в Красновишерск. На следующий день пришло сообщение, что утром на засаду в районе Кошгары вышел какой-то неизвестный с автоматом, при задержании оказал сопротивление и был убит. В перестрелке был тяжело ранен один десантник, а другой во время схватки сломал ключицу. Старики начали стаскивать доски, пустые ящики и городить себе за аэродромной оградой нечто похожее на шалаш. К обеду с Кошгары доставили раненых десантников и убитого бандита. Им оказался человек лет сорока пяти, бородатый, почти беззубый и, как определил врач-эксперт, глухонемой при жизни. Труп дактилоскопировали и уже вечером установили личность - некто Филиппов, судимый десять лет назад за распространение порнографии, освободившийся из лагерей Ивделя, но так и не доехавший до своего постоянного места жительства, где обязан был стать на учет и под административный надзор. Стрелял по совершенно неясным мотивам, скорее всего, из хулиганских побуждений, либо невероятной глупости- если есть автомат в руках, почему бы не попробовать: попаду- не попаду? Эксперты по оружию установили, что автомат "чистый", не украден, не захвачен, а изготовлен на Тульском заводе как левый товар - без номеров и клейм. Десантники обложили весь район, перерезали все мало-мальски проезжие дороги и на пятый день выловили еще одного, правда, не вооруженного, но очень интересного с криминальной точки зрения человека по фамилии Лобанов Александр. Четырежды судимый, но имеющий вид на жительство, лесной скиталец занимался химподсочкой. Специальная группа следователей военной прокуратуры, находящаяся в Красновишерске, "крутила" его несколько дней, но никаких улик против него не было. Лобанов опознал убитого Филиппова, да и запираться не имело смысла: бандит и мертвый источал запах живицы, и борода его, давно не мытая керосином, склеилась и свалялась от сосновой смолы. Серогон рассказал, что эксплуатировал Филиппова как раба, когда тот приходил к нему в барак голодный и холодный. Работал за кормежку и чай, немного отъедался и снова куда-то убегал на несколько месяцев. Автомат Филиппов украл из какой-то машины не нашего производства еще в прошлом году, чтобы бить лосей. Одним словом, держать и "колоть" его было бесполезно, и Лобанова отпустили. Но он начал возмущаться и требовать, чтобы его отправили на вертолете назад, в свой барак, что он терпит убытки, потому что его раба убили, а сам он теперь не успеет снять живицу с подсеченных сосен. В качестве компенсации он начал требовать центнер чая, и его действительно пришлось забрасывать обратно в лес вместе с десантниками. Операцию по ликвидации террористической группировки уже решили заканчивать, сойдясь на том, что обстрел вертолета произвел Филиппов псих-одиночка, однако накануне свертывания засад и секретов поступил тревожный сигнал. Два прапорщика - а всю десантную группу составляли опытные офицеры и прапорщики спецназа- неожиданно исчезли, и в условленный срок они не вышли на связь. Они контролировали малозначащую лесовозную дорогу на пересечении ее небольшой речкой. В этот пункт срочно выслали резервную усиленную группу, десантников спустили на специальной веревке, а вертолет остался в воздухе, барражируя над районом - для оказания огневой поддержки. Через пару часов исчезнувших прапорщиков обнаружили на берегу речки. Оба были раздеты догола и пьяны до невменяемости. Вооружение, амуниция и одежда - все оказалось в полной сохранности. Нашедшие пропавших хотели скрыть факт пьянства товарищей- жалко ребят, устали сидеть в лесу!
– однако, когда попытались разбудить их и привести в чувство, услышали в свой адрес такое, что сразу пропала охота спасать честь мундира. Пьяниц перетащили к месту, где мог приземлиться вертолет, загрузили на борт, доставили в Красновишерск и сдали на руки командирам. Протрезвевшие, они несли полную околесицу. Будто на речке оказались два рыбака с удочками и рюкзаками - очень веселые и компанейские ребята. Прапорщики, однако же, проверили у них документы, обыскали вещи и ничего подозрительного не обнаружили. В этом случае они обязаны были записать все их данные и будто бы записывали, но почему-то фамилий их не обнаружилось в записных книжках. Рыбаки отошли с дороги и стали ловить рыбу, причем клев оказался невероятным: за какой-то час - целое ведро! Дело в том, что прапорщики от скуки и сами пробовали рыбачить в этой речке, но ничего не поймали. Потом проезжавший шофер лесовоза объяснил, что эта речка возникает после дождей и скоро пересыхает. А тут великолепная форель! Да как берет!.. Эти удачливые рыбаки сварили уху и позвали прапорщиков. Конечно же, на службе они пить не хотели, но как-то выпили помимо своей воли и всего-то по стакану. И водка была какая-то очень уж вкусная, такой просто никогда не пивали. Потом произошло полное отключение сознания. Зачем раздевались, купались ли в речке- не помнят. Единственное, что осталось в памяти,- это какие-то нездоровые лица рыбаков - мешки под красными глазами, и на бутылке с водкой "Распутин" всего одно изображение Григория - только внизу. Когда Иван Сергеевич услышал эту историю, мгновенно вспомнил бедолагу-пилота, но, естественно, промолчал. Командиры групп тоже не предавали огласке этот случай с прапорщиками, да и вертолетчики о своем пилоте помалкивали. Никому не было выгодно, поэтому странные рыбаки оказались вне внимания военной прокуратуры. А Ивана Сергеевича это совпадение потрясло. Он почуял, что за этими рыбаками-пришельцами стоит некая четвертая сила, действительно контролирующая обстановку в регионе. Однажды утром военные вертолеты загрузились оборудованием и личным составом, поднялись в воздух и улетели. Операция была закончена, и можно опять приступать к поискам Мамонта. Но вдруг уперлись вертолетчики. Они потребовали пересмотра контракта в связи с появившимся риском при полетах. Стоимость одного летного часа увеличивалась ровно в пять раз. Кроме этого, любой ущерб, в том числе и моральный, гарантированно возмещался в валюте. Иван Сергеевич серьезно опасался, что летчики, нащупав золотую жилу, сами могут устраивать катастрофы и обстрелы. Можно было вылетать, но Иван Сергеевич медлил: Савельев через своих людей обязался установить точное местонахождение Мамонта. Однако облавы в регионе парализовали его Службу, и теперь, когда спецназ улетел, шел лихорадочный поиск следов, и по мере того как при каждой встрече все растерянней и беспомощней становился Савельев, Иван Сергеевич все больше напирал на него, требуя вывести на непосредственного руководителя Службы. Бывший ученик не сдавался, прекрасно понимая: стоит свести их напрямую, он может оказаться лишним. Савельев при очередной встрече просил подождать еще день, мол, не поступила информация, не было прохождения в эфире, и, наконец, признался, что Мамонт, снабженный радиомаяком, вначале стал пропадать из радиовидимости, затем был арестован, по его данным, но бежал из-под ареста и теперь Неизвестно где. Радиомаяк же обнаружен в его машине, сейчас стоящей на дворе участкового инспектора в Гадье. Одним словом, Иван Сергеевич знал эту информацию намного раньше Савельева и точнее. Но нельзя было отпускать от себя бывшего ученика и все время следовало озадачивать его и давить со всей силой, чтобы чувствовал, кто хозяин положения и кому нужно служить. Иван Сергеевич дал ему еще один, самый последний срок, после которого Савельев обязался предоставить возможность встретиться с руководителем Службы - отставным генералом контрразведки. Шведы начали волноваться и поторапливать Ивана Сергеевича, ибо если не отыщется Мамонт, то придется приступать к долгосрочному плану поиска - через материалы, наработанные Институтом, которые нужно было дешифровать, освободив от халтуры. А это значило, что из перспективного района придется уезжать в Москву, садиться за столы и включать компьютеры. Здесь же, в непосредственной близости от сокровищ, казалось, можно обойтись и без долгой, утомительной работы. Чтобы как-то утешить шведов, а заодно и потрепать их казну, Иван Сергеевич назначил вылет на следующее утро, не дожидаясь информации Савельева. А вечером, открыв номер своим ключом, вошла Августа со стаканом теплого молока на подносе. Присела к нему на кровать, посмотрела, как он пьет молоко, и вдруг сказала: - Ваня, мы так давно не смотрели с тобой слайды.
– Не хочу,- буркнул Иван Сергеевич.- Я уже твоих слайдов насмотрелся... Завтра день трудный. "Референт прислал,- подумал он.- Чего-то хочет выпытать..." - Я по тебе скучаю,- проговорила она и приласкалась к его руке.- Вижу каждый день и скучаю... Он почувствовал, что это не ложь: старый кот умел отличать откровенность от игры.
– Возьми меня с собой?
– попросила она. "Зачем же ты так-то.- Иван Сергеевич простонал про себя.- Все напортила... Понимаю, служба. Но ведь у тебя тоже есть женское достоинство, чувства..." - Я полечу один,- сказал он решительно и чуть смягчился.- Видишь, опасно стало, стреляют...
– О да!.. Но мы же будем вдвоем. Возьми?- Августа прилегла ему на грудь, смотрела в глаза. Иван Сергеевич вдруг чертыхнулся про себя: то ли чувства подводят, то ли в самом деле не лжет и просится без всякого задания... А она еще добавила ему сомнений: - Я такую песню слышала, у вас поют... "Миленький ты мой, возьми меня с собой. Там в краю далеком стану тебе женой..." Узнала, что полетишь, хожу теперь и пою, прошусь... "Может, взять?
– уже промелькнула мысль.- Все равно вхолостую полечу. Пусть прокатится..." - Ну, где твои слайды,- скрывая жалость и трепет к ней, проговорил Иван Сергеевич.- Давай посмотрим... Августа с готовностью сложила пальцы квадратиком, легла рядом и поднесла руки к его глазам.
– О! Смотри, Ваня! Это мы с тобой. Видишь?.. Вот мы сидим на крыльце своего дома. А дом наш - вот он! Отдельно! Смотри, какой красивый, резной, веселый! Тебе нравится?
– О да!
– А это - наши дети!
– восхищенным шепотом сказала она.- Ваня и Станислав!
– В прошлый раз ты говорила - Юзеф...
– О! Как я счастлива!
– Она расцеловала его.- Ты запомнил! Ты запомнил, как зовут детей! Она играла! Но играла предполагаемую и страстно желаемую жизнь! Иван Сергеевич ощутил, как подступают слезы. Было жалко даже не ее неестественную, дурную жизнь, поставленную с ног на голову, а то, что невозможно изменить эту жизнь, невозможно выстроить дом, родить детей. Он обнял Августу, прижал ее лицо к своей шее и проморгался.
– А куда мы полетим завтра?
– спросила она.
– Куда глаза глядят,- он взял ее волосы и накрыл ими свое лицо, вдыхая запах.- Можно и на край света...
– Ты не знаешь, где Мамонт?
– Не знаю,- слегка насторожился он.- И вообще, зачем нам какой-то Мамонт?
– Так хочется посмотреть на него,- прошептала она.- О нем столько говорят, на него возлагают большие надежды...
– Я ревную!
– предупредил Иван Сергеевич.- Слышала про Отелло и Дездемону?
– О да!
– обожгла она дыханием.- А еще я слышала, где сейчас находится Мамонт. Он отвел ее голову, посмотрел в лицо - Августа смотрела преданно и честно. "Савельев ведет двойную игру со мной! Хитрит, сволочь! Иначе откуда ей знать, где Мамонт?" - Ну и где этот ненаглядный Мамонт?- шутя, спросил Иван Сергеевич.
– Скажи, что возьмешь меня с собой. Я тебе не буду мешать, издалека только посмотрю.
– Беру! Говори!
– Тише!- испугалась она.- Не кричи громко... Мамонт находится в Гадье.
– Его там нет. Он бежал из-под ареста...
– Бежал и вернулся,- зашептала она.- И теперь лежит в одном доме, у старушки.
– Почему лежит?
– насторожился он.
– Потому что ему сейчас очень плохо,- с горечью произнесла Августа.- Он болен, угнетен и сильно страдает...
– Ты гадала на картах?
– спросил Иван Сергеевич.
– Нет, я не умею гадать на картах... Он приподнялся и навис над Августой, спросил жестковато: - В таком случае скажи, откуда это известно? Она обняла его за шею и неожиданно предложила: - Давай лучше споем? "Миленький ты мой, возьми меня с собой. Там в краю далеком стану тебе женой"... Что же ты, Ваня? Твоя партия! Ну, давай вместе! "Милая моя, взял бы я тебя. Но там в краю далеком есть у меня жена!" Ну? Иван Сергеевич уткнулся лицом в подушку и замер. Августа гладила его по подрастающим колючим волосам и молчала. "Спрашивать бесполезно, не скажет... А такое ощущение, что она выдала ему какую-то тайну, без всякой для себя выгоды... Зачем она это сделала? Из каких соображений? И откуда у нее такая точная информация?!" Он перевернулся на спину, привлек Августу к себе и, приподняв за волосы ее голову, произнес: - Все понял! Ты - ясновидящая. Ты - настоящий экстрасенс.
– О да!
– засмеялась она.- Я все вижу. Вот же, во лбу есть третий глаз! Хочешь, скажу, о чем ты думал сейчас?
– Хочу! Августа нарочито закатила глаза к потолку - будто бы считывала информацию в пространстве.
– Ты думал: "Зачем она мне сказала, где Мамонт? Кто ее попросил так сказать? Откуда она знает, где сейчас лежит Мамонт?" Правильно? В общем-то догадаться было нетрудно, и он согласился.
– А вот тебе и ответ!
– шепнула она и проворно вскочила с кровати, ловко сдернула с себя сорочку и повернулась к нему спиной.- Помоги! Иван Сергеевич подцепил одним пальцем нехитрый замочек бюстгальтера. Августа сняла его и подала: - Возьми! Он машинально взял изящный кружевной бюстгальтер и неожиданно заметил в его середине вплетенную в узор бумажную полоску. Осторожно извлек ее, развернул и мгновенно узнал почерк Мамонта! "В бешеном движении мы останавливаемся и вспоминаем, как цветут цветы, вспоминаем матерей и болеем душой, так что хочется лечь и ни о чем не думать",- прочитал Иван Сергеевич.
– Отвечаю, чтобы не спрашивал,- предупредительно сказала Августа.- Сегодня утром эту записку мне передал милиционер. Который в будке у ворот. А емудругой милиционер. И все.
– Откуда Мамонту известно, что я здесь?
– Вот этого я не знаю, Ваня,- призналась она.- Записку я прочитала. Кто тебе еще напишет, кроме Мамонта?
– Но почему ты решила, что он - в Гадье?
– О, Ваня!
– зашептала она.- Ты забыл, что я работаю в фирме, которая занимается поиском арийских сокровищ. Поэтому я знаю немного язык. Гадья бешеное движение! Похоже, ее готовили специально для работы в этой фирме. Там, где обучают "постельной разведке", древне-арийский язык не преподают.
– Что бы я без тебя делал?
– Он поцеловал ее руки.
– Ты признаешь, что я тебе помогаю?
– удовлетворенно спросила Августа.
– Признаю.
– Я рада! Мне всегда хочется быть тебе полезной,- призналась она.- Угодить тебе, сделать приятное. А недавно я читала об уральских обрядах, и мне очень понравилось... Вот угадай, что?
– Не знаю... Наверное, свадебный обряд,- предположил Иван Сергеевич.
– О да! Но только одна деталь!
– Какая же?
– Когда жена снимает сапоги с мужа!- рассмеялась она.- А он кладет в них немного денег. Муж- господин и царь! Как хорошо быть женой царя! Иван Сергеевич лежал, слушал и думал. Если сейчас она осуществляла разведочную операцию, если таким об-разом "разрабатывала" его, то была гениальной шпионкой и великолепной актрисой. Но все-таки очень хотелось, что-бы она была просто истосковавшейся по сильной мужской руке бабой...

*** Перед вылетом специально экипировались, как обыкновенные отдыхающие в горах горожане,- полуспортивная, полупоходная одежда, легкие рюкзаки, две пустые трехлитровые банки с крышками: купить в деревне меду и молока. И приземлились не в Гадье, а в пяти километрах от нее, на месте старого, заброшенного хутора. До поселка шли пешком по зарастающей дороге и первым делом отыскали магазин, купили шесть булок хлеба, бутылку водки и шампанского, спросили у продавца, где можно добыть меду и молока, и тут же какая-то старушка растолковала, у кого есть корова, у кого - пасека. Потом они вышли из магазина, но Иван Сергеевич ту же вернулся и, склонившись к продавщице, шепотом спросил, где можно купить хороший букет цветов, мол, у жены - день рождения и будет приятно в тайге, как в городе, получить цветы.
– Ой, и не знаю,- смутилась продавщица.- У нас цветов не продают...
– Может, где украсть можно?- подмигнул он.- Забраться в огород? Шутка ей не понравилась, оглядела подозрительно: возможно, туристы уже лазили по огородам...
– Понимаешь, жена молодая, ветер в голове... До зарезу бы букетик надо!
– Лучше спросить,- посоветовала продавщица.- Может, дадут... На том краю старуха живет одинокая. Помногу цветов садит. Только она слепая и неприветливая. Не знаю, даст, нет... Любовь Николаевна зовут. На улице Иван Сергеевич подхватил Августу и повел в край, куда было указано. Дом и палисадник с цветами они отыскали не сразу, а спрашивать лишний раз не хотелось. Августа осталась у палисадника, а Иван Сергеевич вошел во дворик, поднялся на крыльцо и постучал в незапертую дверь. За стеклом показалась худощавая, с грубым лицом старуха.
– Любовь Николаевна?
– спросил Иван Сергеевич. Она приоткрыла дверь, оценивающе посмотрела на гостя и неожиданно протянула руку, ощупала его лицо, стриженую голову.
– Заходи. Не задавая лишних вопросов, он вошел в дом и остановился у порога.
– Хотел у вас цветов спросить,- помялся он.- У жены день рождения сегодня... Вдруг боковая дверь распахнулась, и на пороге очутился измученный, поседевший человек с горящими глазами. Узнать Мамонта было трудно...
– Ваня,- сказал он.- Какие на хрен цветы тебе. Не валяй дурака. Это тот самый, Любовь Николаевна.
– Да вижу, что тот самый,- проронила она.
– Я тебе когда телеграмму посылал, Вань?
– с болью и укором, совершенно чужим голосом спросил Мамонт.- А ты когда явился?.. Я вот теперь заболел.
– Погоди, Саша,- Иван Сергеевич обнял какое-то безвольное, расслабленное тело Мамонта.- Я тебе все расскажу... все по порядку. Старуха повязалась белым платком, взяла корзину и гладкую высокую палку.
– По грибы пойду,- сказала она.- Маслята по старым дорогам пошли. Старуха специально уходила из дома, чтобы дать им поговорить. Нужно было срочно избавиться от Августы!
– Любовь Николаевна! Там у палисадника моя жена. Возьмите с собой?
– Да я не привыкла с людьми ходить,- заворчала она.-Одной лучше, никто не мешает...
– Очень прошу вас!
– взмолился Иван Сергеевич.- Ну что ей слушать мужские разговоры?
– Думаешь, со слепой старухой интереснее будет?
– Пусть прогуляется! Она очень ласковая! Не в тягость... Старуха махнула рукой и сняла со стены вторую корзинку. Они остались вдвоем, смотрели друг на друга и молчали. Иван Сергеевич понял, что Мамонт действительно болен: за восемнадцать лет знакомства и дружбы он впервые видел его в таком состоянии.
– Кто у тебя там?
– наконец спросил Мамонт, кивнув на улицу.
– Профессиональная разведчица,- усмехнулся он- язык не повернулся сказать "постельная".- Служит у двух господ и мне прислуживает. Не она, так бы и не свиделись.
– Не рассказывай, я про тебя теперь все знаю,- тяжело и без интереса проговорил Мамонт.- И про нее слыхал... Говорят, ты хорошо устроился в "Валькирии"?
– Пока неплохо...
– Ну и работай,- отмахнулся Мамонт и вообще потерял интерес. Распахнул боковую дверь, вошел в комнату и сел на кровать, бросив безвольные руки. Иван Сергеевич вошел за ним следом, устроился рядом.
– Что, укатали сивку крутые горки? Он помолчал, тупо глядя перед собой, и согласился: - Укатали, Ваня, укатали... Плохо мне, душу мою вынули.
– Интересно!
– пытаясь взбодрить его, засмеялся Иван Сергеевич.- Кто смог из Мамонта вынуть душу?
– Понимаешь, Ольга потерялась!
– вдруг вскинулся он.- Ушла и нет до сих пор. А родители молчат...
– Кто такая?
– А, ладно,- снова съежился Мамонт.- Все одно к одному...
– Скажи мне толком, Саня, что с тобой?
– Иван Сергеевич приобнял Русинова, тряхнул за плечо.- На тебя весь мир смотрит, а ты раскис, как лапоть...
– Я изгой, Ваня! Авега был прав... Неужели мой рок - навечно остаться изгоем? Всю жизнь таскаться с клюкой?.. Ох, как обидно! Мамонт заскрипел зубами, смял ладонями лицо и замер. Иван Сергеевич вспомнил давние наставления Мамонта своим сотрудникам - в самых невероятных ситуациях сохранять психическое равновесие. Другими словами, повиноваться року, даже если тебя поставили к стенке и навели ружье.
– Ты что задергался, Мамонт?- грубо спросил он.- Ну-ка давай выкладывай все свои новости, планы!
– Какие на хрен планы, Вань?- возмущенно спросил тот.- Привыкли: планы, задачи, походы... Сплошная и пустая теория.
– Ну, сокровища все равно надо искать,- не согласился Иван Сергеевич.- А вокруг нас искателей больше, чем сокровищ.
– Что их искать-то?- отмахнулся Мамонт.- Я уже нашел, посмотрел, руками пощупал...
– Ну, такое сокровище и я нашел,- проговорил Иван Сергеевич, ухмыляясь.Тоже посмотрел, руками пощупал... Твое-то сокровище как зовут? Ольга вроде?
– При чем здесь Ольга?- болезненно спросил Мамонт.- Она и в самом деле сокровище. Была бы она сейчас, я бы, может, и ожил... А так- жить не хочется, Вань. Потому что изгой!
– Какие же ты тогда сокровища нашел?
– Какие... "Вар-Вар", или как их там...
– Хорошая шутка! Жить будешь!
– Хватит паясничать-то!
– оборвал Мамонт.- Я не шучу...
– Ну ты даешь, Мамонт!
– искренне изумился Иван Сергеевич.- Нашел сокровища и впал в депрессию? Расстроился, бедный?
– Я, Иван, не нашел... Я все потерял.
– Ничего не понимаю! Русинов поднял на него горящие глаза, спросил тихо: - У тебя водки случайно нету? Выпить хочу, а не дают...
– Есть, купил для вида,- признался Иван Сергеевич.- Даже шампанское есть!
– Так давай, чего молчишь!
– что-то вроде радости промелькнуло в его лице.- Пока Варги нет...
– А кто такой Варга?
– Не кто такой, а кто такая,- поправил Мамонт.- Старушка моя, Любовь Николаевна...
– Странная фамилия,- Иван Сергеевич достал из рюкзака бутылки и булку хлеба. Надо было отвлечь его малозначащим разговором.
– Это не фамилия,- Мамонт поставил на стол два стакана.- Это титул. Кто носит соль- Авега, кто ходит под землю - Варга... Иван Сергеевич налил водки по четверти стакана, однако Мамонт взял бутылку, долил по полному.
– Ты сопьешься, брат,- заметил Иван Сергеевич.
– Но я же хоть и изгой, да не половинкин сын,- пробурчал Мамонт.
– Ну что, пьем за сокровища?
– спросил Иван Сергеевич, поднимая стакан.
– Пошли они, эти сокровища,- мотнул он головой.- Давай за встречу, что ли... Мамонт пожадничал, отпить смог лишь половину стакана, и то с мучением вталкивал, вгонял в себя горькую, солоноватую водку. Потом, как алкоголик, отщипнул хлеба, занюхал, но есть не стал.
– И водка не лезет,- прокомментировал он.- Ничего теперь не лезет... И так пусто на душе! Вроде и сердце не бьется. Слушаю- не слышу. А в головепожар... Эх, Ваня!
– Значит, "сокровища Вар-Вар" все-таки существуют?
– осторожно спросил Иван Сергеевич. Он подумал, глядя в стол, снова помотал головой: - Нет, меня обманули... Или я сам себя обманул, не знаю, не могу разобраться. Подвели к дверям, открыли - еще верил, надеялся, а как ступил за порог и пошел по залам - все и пропало. И вера, и надежда, и... Нет, только, пожалуй, любовь и осталась. Да и она вот исчезла... Он сделал глоток из стакана, поморщился, отдышался. Иван Сергеевич терпеливо молчал.
– Как мальчишку меня обманули... Я ведь слово дал, отказался от всего! О г своих гипотез, от убеждений... Теперь уехать должен отсюда навсегда, чтобы не раздражать гоев.
– А кто это - гои?
– спросил Иван Сергеевич, чтобы поддержать разговор.
– Все, кто не изгои,- вздохнул Мамонт.- Гумилев их назвал пассионариями. Это когда они его наказали, чтоб не говорил лишнего. Видел мою старушку? Вот она и есть... Я ей по гроб обязан! Уговорила, чтобы оставили меня здесь до двадцать девятого августа.
– Почему именно до двадцать девятого?
– Ты что, забыл?- вытаращился на него Мамонт.- Инга же Чурбанова приедет! Ей восемнадцать исполняется.
– О да!
– воскликнул Иван Сергеевич и умолк: навязчивый этот возглас прочно утверждался в мозгу и на языке.
– Хотя, возможно, и это напрасно,- сник Мамонт.- Ну приедет, встретится, а дальше? В эту пещеру я больше не ходок. Там мне делать нечего... А если еще Ольга не найдется, застрелюсь к чертовой матери. Я же больной стал, Иван. Эх, меня Авега предупреждал! Не ходи, не разрушай мечту!.. Нет, поперся, дурак! А там одно золото.
– Неужели одно золото?
– Ну, не одно!.. Камни там, алмазы в воде лежат... Да что толку?
– Что же ты, Саня, искал тогда столько лет?
– усмехнулся Иван Сергеевич.Сокровища есть сокровища. Хоть хазарские, хоть "Вар-Вар". Мамонт аж подскочил- психика была неустойчивой, нервы шалили...
– Нет уж, Иван Сергеевич! Ты глухой, старый пень! Послушай, как звучитсо-кровища! Слышишь? Самое сокровенное!.. Да неужели это только золото?.. Не верю!
– грохнул кулаком по столешнице и как бы сам испугался грохота.Ну да, я подозревал... Но до самого конца чувствовал: что-то еще должно быть, кроме золота! Ну, что-то такое!.. Понимаешь? Какое-то другое богатство! Откровение, что ли. Ценности для разума! Со-кровище!
– Ты и сам не знал, что ищешь,- определил Иван Сергеевич.- Потому и сказать не можешь.
– Да, Вань, скорее всего, так и есть,- согласился он и залпом домучил стакан с водкой.- Знаешь, я в юности часто влюблялся с первого взгляда. Раз триста. Увижу- и наповал, а подойти робею. Потом хожу, ищу... И однажды, представляешь, нашел! Второй раз встретил!.. И подумал: а чего это я в нее тогда втрескался? Что в ней особенного-то? Да ничего. Вся любовь вмиг и пропала...
– Вот у нас с тобой и мужской разговор начинается,- похвалил Иван Сергеевич.- Гусарский, Про баб...
– Но у меня факты есть, Вань!
– шепотом воскликнул Мамонт, пропустив реплику мимо ушей.- Там в одном зале отдельно лежат сокровища Ивана Грозного. Ну, помнишь свою "Опричнину"?..
– Неужели они там?- Ивана Сергеевича отчего-то пробрал озноб.
– Да там, где им еще быть,- отмахнулся Мамонт.- Не в этом дело. Кучи золотых изделий, кожаные мешки с яхонтами, изумрудами... И знаешь, чего там не хватает? Самого главного!
– Чего?
– Библиотеки!- нервно засмеялся Мамонт.- А это было главным сокровищем Ивана! Вопрос - где она? Почему не вместе с золотом?
– Библиотека может быть и в другом месте,- предположил Иван Сергеевич.Золото- к золоту. Книги- к книгам.
– Правильно! Но где они, книги? Иван Сергеевич не ответил на риторический вопрос. Новость о сокровищах Ивана Грозного вышибла на какое-то время из контекста разговора. Слишком близко еще была "Опричнина"...
– Елки-палки,- тихо изумился он после паузы.- Вот она где оказалась... Казна опричнины, возможное могущество Руси, сверхимперия...
– Там, Иван, на самом-то деле есть чему подивиться,- проговорил задумчиво Мамонт.- Только вот книг - нет...
– Ну чему, например?
– Что - чему?
– Подивиться-то чему?
– А-а... Ну, есть там жертвенные чаши, какие-то огромные сосуды из чистого железа, золотая ладья, быки из листового золота... Работа, конечно, потрясающая... Оружие, доспехи, посуда... Там ведь целые завалы! Надо смотреть, изучать. Конечно, все это интересно... Все колчаковское золото там так в нераспакованных ящиках и лежит. Знаешь, и подобная бесхозяйственность, даже там. Все свалено в кучах, как металлолом в чермете. Мне старичок гой говорит: когда-то порядок был, следили, да лет двести назад сильный подземный толчок был, все и повалилось. А иную вазу с пола поднять да на камень поставить- человек пять надо... Но это так, оправдание. Золото партии как привезли, в гору свалили, так и лежит.
– Золото партии?
– Фашистской партии, национал-социалистской...
– Ты не заговариваешься?
– со смехом спросил он.
– Сходи посмотри, если пустят. "Янтарная комната" тоже там.
– Кто же это привез?!
– Да гои и привезли,- отмахнулся Мамонт.- Вместе с Мартином Борманом... Но мне это понравилось, понимаешь? Это тоже факт - какое-то презрение к золоту!
– Мамонт, ты меня не разыгрываешь?- не поверил Иван Сергеевич.
– Что?
– занятый своими мыслями, переспросил Мамонт.
– Неужели Борман оказался в России?
– Где же ему еще оказаться, если его прихватили вместе с партийной кассой?.. И умер тут, совсем недавно, в восемьдесят пятом, и похоронен, как изгой. Даже могилу показали...
– Кто же его прихватил с золотом?
– Да отстань ты со своим дурацким Борманом!
– разозлился Мамонт.- Будто других проблем нет... Краевед нашелся, юный следопыт. Я тебе говорю, у гоев есть презрение к золоту, понял? Что это значит?
– А что это может значить?- Иван Сергеевич почувствовал, что немного уже отупел от новостей и информации.
– Я тебя спрашиваю! Ты же аналитик!
– Ага, вывалил сначала на меня хрен знает что и спрашиваешь анализ,обиделся Иван Сергеевич.- Дай хоть подумать...
– Это значит, Ваня, что у них есть вещи, которые они ценят! А золото - это так себе, капитал...- Мамонт на миг стал яростным и веселым.- Есть, есть у них еще что-то! Они меня сунули в пещеру, думали, посмотрю и успокоюсь и уеду восвояси... А у меня еще больше вопросов! Я в самом деле теряю разум... Но вот, например, ты знаешь, кто такой Атенон?
– Не знаю...
– И я не знаю! Но он - есть, существует! И только он может позволить войти изгою в сокровищницу! Но почему тогда к золоту меня водил не Атенон? А какие-то исполнители, что-то вроде сторожей... А это значит, есть еще одна сокровищница! Нет, я хоть и изгой, да едал кое-что послаще морковки!
– Погоди, Саня, не горячись,- остановил Иван Сергеевич.- Давай выстроим логику ситуации.
– На кой ляд мне ее выстраивать?- спросил Мамонт.- Все и так ясно... Обманули меня! Изгоя можно обманывать. Можно крикнуть ему или показать вон там свет, иди! Приходишь - опять тьма. Ты мне скажи лучше, почему у тех, кто охраняет золото, со здоровьем все в порядке, ни один суставчик не вспух? А откуда берутся Варги и Авеги? Чего это их на "голгофах" по две недели распинают? Отчего они слепнут? И что это за соль, которую добывают в пещерах и носят на реку Ганг?!