Клеймённые уродством - Савченко Лена

— Да вот так! — серые глаза недобро сверкнули, — Потому же, что и ты не уезжаешь — я видела, что на той неделе тебя выбрали! Больше скажу — эта парочка даже подписала какие-то бумажке, тебя почти сплавили отсюда. Только вот кто то… что ты там сделал? Разбил им стекло в машине? Мне П Р О Т И В Н О! Я не могу видеть их, то, как они смотрят на нас будто на товар или каких-то зверьков. Я не хочу, что бы меня купили, братец.

Питер засопел. О, я знала этот звук. Когда он не хочет признавать своего поражения в споре, но при этом согласен. После такого шла пауза, он думал что бы еще такого возразить, но в итоге сдавался и пауза затягивалась — ему было неловко признавать свою неправоту, а мне просто нечего сказать. Своего я ведь добилась — убедила этого ушлепка в своей правоте.

Потом мы молчали, неловко и очень натянуто. Я болтала ногами, пяткой кеда выбивая хрупкие камешки из блока, смотрела в темноту. Иногда в ней вспыхивал огонек, разгорался, становился по размерам в половину сжатого кулака взрослого мужчины и стремительно съеживался, как сгорающая в воздухе газета. Искры падали на землю, и свой век доживали уже в траве — бесконечно красивое зрелище. Правда требовало это все дело хороших затрат энергии. Магия хоть и была, но все же наш мир не являлся полностью магическим, так что после пары-тройки часов тренировок, например в стихийниках приходилось хорошенько отсыпаться. К тому же, я еще не владела всем этим в совершенстве. Пит говорил что со временем эта усталость пройдет и будет полегче, но пока что этого заметно не было и каждый раз я валилась с ног. Парнишке было проще — он сильнее и лучше владел ею чем я, объясняя тем, что рос в не особо хороших условиях, пробудилась она рано и пришлось развивать ее самому. Потом ему помог кто-то, но того парня уже нет, вроде как убили или он просто исчез.

— И что ты в таком случае предлагаешь? — наконец подал голос Пит, — Сидеть и гнить тут, ходить в эту школу, а потом что? Судьба бомжа или еще кого? Это дно. Это самое глубокое дно, которое только возможно, с которого уже не постучат.

— А если свалить?

Было абсолютно темно, но я почти увидела как парнишка резко повернул голову в мою сторону и посмотрел как сумасшедшую.

— Рехнулась? Нам по 12. Мне — через неделю чертова дюжина, но в принципе — сути не меняет. Мы сдохнем еще раньше, чем если бы остались.

Я пожала плечами, осторожно щелкнула пальцами — за секунду до этого услышала шебуршание пачки у Пита в кармане. От небольшого огонька между пальцев прикуривать оказалось намного удобнее, чем от простой зажигалки. Это была традиция — Питер курил, а я периодически затягивалась. Да и к тому же сигареты были в дефиците, каждый раз было сложно территориально найти ближайший магазин, даже один и тот же, что бы ментально умыкнуть от туда пачку-другую.

— Какая разница? Годом раньше, годом позже. У тебя есть ради чего конкретно жить? Вот и у меня вроде не имеется.

Взвесив все за и против, мы ушли на следующую ночь. Так, забрали немного шмотья, не полный рюкзак, осторожно обшарили карманы Надзирателей, даже заползли в кабинет к директору, Питер утверждал что где-то там он хранит сейф с неплохими сбережениями. Сейф то мы нашли, но денег там можно сказать не было. Тем не менее это было лучше чем ничего, хотя по лицу парнишки я поняла что ничего особо не изменилось.

Мне было немного страшно. Вроде сама предложила, вроде бы вот оно — получи распишись, почему не берешь. Я с неким трепетом бесшумно укладывала некоторые вещи. Я имела весьма расплывчатое представление о том, что меня там ждет, поэтому в один момент даже пожалела о своей предложении, но отказываться от своих слов не стала. Я понятия не имела во что я втягиваю Пита и возможно, чувствовала за это некую вину. Мол, чувак, ты мог бы оставаться тут, нормально есть и тебе было бы где спать, а не тащиться за мной хрен пойми куда, где мы явно будем совершенно никому не нужны.

Два рюкзака, не совсем забитые, легкие, ночь, достаточно, кстати, прохладная — даже в кофте я немного мерзла. Подкадывалась осень, август доживал последние дни. Листья кое-где уже пожелтели. Самым сложным было выбраться из самого здания, потому что старая жаба Молли никогда, кажется, вообще не спала. Она вечно бдила за входом из под своих толстенных стекл очков и была еще противнее, чем мисс Джоффи и директор, даже имени его не помню — ну его к черту. Навеять сон даже вдвоем оказалось сложно, руки гудели, когда я проходили мимо слабо храпящей женщины.

Пустой коридор освещенный желтым светом единственной лампы. Там дирекция — тот, что напротив, не освещается вовсе, там вроде комнаты персонала или что-то типа того. Еще один источник света — лампа на столе у Молли. Как только оказались за пределами дверей, не сговариваясь, рванули вперед.

Я бежала газону двора, мимо кустарников, которым пытались придать ухоженный вид. Мимо образов знакомых приюта. Бежала, чувствуя прохладу ночи, ее свежесть, следы дождя, что прошел вечером. Мимо промелькнула парочка яблонь, которые в темноте были едва видны и я не налетела на них только по тому, что знала этот двор до каждой чертовой травинки. Бежала и чувствовала, как что-то отпускает меня, как где-то там тяжести стало меньше и стало легче дышать. Страх отпустил, осталось лишь четкое понимание — с этого момента я теперь бездомная. Отпустило и подарило какое-то облегчение, что ли, но вместе с тем и чувство ответственности. Мне негде жить, я вряд ли смогу просто достать еду. Мне придется выживать и я втянула в это Питера. Чувство вины кольнуло, но отпустило — это его выбор. Он мог остаться, мог уехать с кем-нибудь и жить в хорошем дому, в любви и заботе, мог ни в чем не нуждаться.

Он бежал рядом и мне… на секунду, на одну долю секунды показалось, что я в другом месте. Что это какая-то площадь или большая улица, что я — часть толпы, стою где то в первых рядах. Кто-то крепко держит меня за руку. Так крепко, что почти больно. но я сжимаю эту ладонь едва ли слабее. Мне уже больше, чем 13 лет, не гораздо, но я старше. Я стою, оглядываюсь по сторонам, а потом слышу чей-то крик, выпуская эту руку из своей и начинаю бежать вместе с ними всеми. Что в груди у меня клокочет ярость, азарт, я даже улыбаюсь — очень нервно и полубезумно. И такое чувство… я испытывала ненависть. Лютую ненависть к кому-то, сильнее, чем я ненавидела мать с дядей, сильнее чем к Хайло. Я жаждала просто разорвать кого-то на части, но меня саму буквально рвало от чувства, просто переполняющее сознание. Оно слепило. Вот я бегу, а вокруг меня другие люди, и мы все сливаемся одним потоком жажды чего-то страшного, а на нас несется такая же волна, не менее большая, чем мы.