Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 - Михеев Михаил Петрович, Самбук Ростислав Феодосьевич, Прудников Михаил Сидорович, Ростовцев Эдуард Исаакович, Марченко Анатолий Тимофеевич, Перов Юрий Федорович, Поволяев Валерий Дмитриевич, Прибытков Владимир Сергеевич, Полянский Анатолий, Пеунов Вадим Константинович, Псурцев Николай, Пшеничников Виктор Лукьянович, Морозов Дмитрий Платонович, Репухов Дмитрий Семенович

– Вот это приобщи к делу, - сказал, входя, Калугин и протянул Мишелю книгу в кожаном переплете.

Калугин тотчас же исчез, а Мишель передал книгу Илюше.

– "Овод", - восхищенно прошептал Илюша, лихорадочно листая книгу.

– Здесь есть надпись, - сказал Илюша.
– Вот.

Мишель взглянул на титульный лист. Среди виньеток виднелись строки: "Через страдания - к счастью. Пусть эта книга станет твоим талисманом". Подпись разобрать было невозможно: чернила успели выцвести.

– Ваша?
– спросил Мишель, обращаясь к Громову.

– Моя, - подтвердил тот.
– Не расстаюсь с ней никогда.

– Почему?

– Разрешите не отвечать на этот вопрос.

– Подарок?

– Да.

– Чей?

– Позвольте и это обойти молчанием. Пусть вас не удивляет мое упорство. Поверьте: мои ответы ничего не прибавят к тому, что вы хотите узнать. Все, что связано с этой книгой, - глубоко личное.
– - Хорошо, - согласился Мишель, - будем говорить о том, что имеет отношение к делу. Вы разделяете убеждения анархистов?

– Если я скажу, что не разделяю, вы мне поверите?
– спросил Громов.

– Отвечайте на вопрос.

– Предположим, я скажу, что идеи анархизма во многом совпадают с моим идеалом, вы же начнете утверждать, что я вовсе не анархист, а человек, проникший в их среду с особым умыслом.

– К чему предвосхищать события?

– Видите ли, на вашем месте я мыслил бы так же.

Формальная логика плюс подозрительность сжимают человека огненными тисками, из пих не так-то просто вырваться.

Что бы ни говорил Громов, голос его не менялся, он был негромким, чистым, но не бесстрастным.

– Кроме показаний, - возразил Мишель, - есть факты и доказательства. Они или усугубляют випу, или же, напротив, смягчают ее.

– Несомненно, - согласился Громов.
– Но прежде чем говорить о сущности следственного процесса, я хотел бы напомнить, что в глаза не видел ордера на арест.

– На предложение сдать оружие вы ответили огнем, - отпарировал Мишель.

– Не подумайте, что я жалуюсь. Вы правы - властям было оказано вооруженное сопротивление. Но к чему в таком случае следствие? Объявите приговор - и точка.

– Почему вы не хотели сдаваться?

– Речь идет лишь обо мне или о всех, кто находился в этом доме?

– О вас.

– Затрудняюсь сказать что-либо определенное. Лично я не сделал ни одного выстрела.

– Ни одного?

– Книга, которая лежит перед вами, была моим единственным оружием.

– Хватит загадок!

– Хорошо. Я понимаю, вы хотите знать, кто я, почему очутился здесь, с какими целями. Знаю - каждый мой ответ будет взят под сомнение и перепроверен всеми доступными вам средствами. Но прошу вас иметь в виду, что вовсе не эти обстоятельства побуждают меня быть откровенным. Истина заключается в том, что мне нечего скрывать. Я был среди этих людей, которые проходят сегодня перед вами. Спросите любого из них: может, я проповедовал идеи монархизма? Или призывал бежать на юг, в Добровольческую армию? Или вовлек в организацию заговорщиков, которая жаждет свергнуть существующую власть? Равно вы не услышите ни от одного из них, что я восхвалял Советы и клялся в верности большевикам. Или что я умолял их разоружиться и пересмотреть свои идейные позиции.

– Вы, что же, вне политики?

– Не совсем так. Я вне политики, но живу верой.

– Религия?

– Я говорю о другой вере, совсем о другой. Верую в русский народ, в его светлый ум, в то, что он заслуживает счастливой доли. Верую в Россию, она еще поскачет в будущее, как птица-тройка. Заимствую этот образ, хотя к Гоголю отношусь враждебно: он окарикатурил русских людей, насмеялся над русской нацией.

– Вы искажаете истину, он высмеивал помещиков!
– горячо воскликнул Мишель.

– Не только. Впрочем, это несущественно.

– Итак, вы за счастье России. А как достичь его?

– Я ждал, что вы спросите об этом. Вся трагедия в том, что я и сам еще не ответил себе на этот вопрос.

В юности увлекался философией, изучал множество теорий о социальном переустройстве общества. Но стоило мне посмотреть, как иные теории, будучи перенесенными на реальную почву, неизбежно хирели или, еще того хуже, извращались, принимали самые уродливые формы, - и они переставали быть для меня притягательными, Я поклялся себе, что не стану исповедовать ни одну из них, пока не смогу убедиться, что та или другая теория несет с собой истинное благо, а не всего лишь призрачное его отражение.

– И вы все еще ищете?

– Как видите. Я пошел к анархистам, чтобы увидеть их идеи, так сказать, в натуре.

– И что же?

– И убедился, что все, чем занимались здесь эти люди, не более чем злая карикатура на анархизм. И что народу русскому, появись у них благоприятные условия, они принесут еще много горестей.

– Почему?

– Они заботятся не о народе. Они всецело погружены в свой собственный мир. А точнее - в свой собственный желудок.

– Согласен!
– оживился Мишель.
– Но разве ваше сердце не чувствует правоты большевиков?