Возвышенное и земное - Вейс Дэвид

Буллингер поднялся, чтобы прощаться, так и не сказав больше ни слова об игре Вольферля, и тут Леопольд не сдержался:

– Вы все еще считаете неразумным стремиться к тому, чтобы мальчик выступил в Вене?

– Не то, что неразумно, – ответил Буллингер, – но вряд ли целесообразно.

– Дети, безусловно, произведут впечатление, – сказал Шахтнер. – Вы ведь видели, как легко он овладел скрипкой?

– Впечатление они произведут, – согласился Буллингер, – если будет на то воля божья.

– Воля божья! – подхватил Леопольд. – Разве от нее одной все зависит?

Буллингер был шокирован, остальные удивились, и Леопольд понял, что впредь ему не следует терять над собой контроль.

И тогда он снова заговорил, сдержанно, но с убеждением: – Дорогой Буллингер, ни один разумный человек, ни один добрый христианин не станет отрицать, что все на свете свершается по воле божьей. Но неужели я должен действовать вслепую, проявлять легкомыслие, не думать о будущем и ждать подарка с небес. Сам всевышний счел бы это неразумным.

Буллингер промолчал, но по крайней мере не возмутился.

– Значит, мне следует заботиться о будущем моих детей, иначе у них не будет никакого будущего.

– Согласен, – отозвался Буллингер. – Но это неминуемо повлечет за собой известные трудности.

Леопольд пожал плечами. Трудности рождаются вместе с человеком.

Буллингер сказал:

– Поговаривают, что молодой Михаэль Гайдн едет к нам на Вены. А также, что его светлость заботит вопрос о новом капельмейстере ввиду состояния здоровья Эберлина. Если вас не будет в Зальцбурге, когда придет время делать выбор, вряд ли вопрос решится в вашу пользу.

Справедливое замечание, подумал Леопольд, к тому же Михаэль Гайдн, хотя и гораздо моложе Леопольда, представлялся соперником несравненно более серьезным, чем Лолли. В то же время он сознавал, что Вольферль способен достичь высот, для него самого недоступных. И путь к этим высотам лежал через Вену. Вольферль обладал талантом, который следовало утвердить, каких бы жертв это ни стоило. Леопольд спросил Буллингера:

– Каковы же другие трудности?

– Прежде чем получить отпуск, вы должны найти себе замену.

– Не поэтому ли архиепископ не дает мне разрешения на отпуск?

Буллингер промолчал, но по лицу его было видно, что причина, возможно, кроется в этом.

Леопольд растерялся. Кто же захочет заменить его? Занимаемое им место не представляло никакой ценности для честолюбивого музыканта. Венцель, видя отчаяние Леопольда, сказал:

– Как вы думаете, если я предложу свои услуги па время отсутствия господина Моцарта, согласится ли его светлость дать ему отпуск?

– Возможно, – ответил Буллингер.

Но тут Леопольда охватили сомнения. А может, замещать его все-таки выгодно? Но и то сказать, как скрипач Венцель не чета ему, он может возбудить неудовольствие его светлости, а это только к лучшему и лишь поднимет Леопольда в глазах архиепископа.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал он.

– Я сочту за честь.

– Боюсь только, что вы не справитесь со всеми моими обязанностями.

– Если будет надо, я помогу, – сказал Шахтнер.

– Но это еще не все, – заметил Буллингер. – Поездка в Вену с двумя маленькими детьми обойдется недешево. Хватит ли у вас средств, Леопольд?

Леопольд молчал. Унизительный вопрос, а он не желал, чтобы его унижали, и тем не менее священник прав. Риск велик. Если дети не завоюют успеха, он окажется банкротом.

– Я дам денег Моцартам, – сказал Хагенауэр.

– Поездка может обойтись много дороже, чем мы себе представляем, – напомнил Буллингер.

– Знаю, – сказал Хагенауэр, – но не в этом дело. Согласитесь ли вы похлопотать перед его светлостью за нашего друга, если остальное будет улажено?

– Если господин Моцарт сам того хочет.

Леопольд гадал, каких услуг они потребуют взамен, и все же был тронут предложением Хагенауэра, как-никак неохотнее всего люди расстаются с деньгами.

– Если это не затруднительно, – сказал он. – Мне кажется, осторожный разговор с архиепископом мог бы очень помочь.

Буллингер улыбнулся. Перед его мысленным взором возник Вольферль, только не как обыкновенный ребенок из плоти и крови, а как некий дух, которому судьбой предначертано проявить себя в музыке и которого таинственные силы неотвратимо влекут к цели. Он почувствовал, что все они заодно, хотя показать это не мог, не желая ставить себя на одну доску с остальными.