Как бы то ни было, я решила облегчить маме жизнь. По утрам сама заправляла постели – свою и Брендину, а случись Бренде обмочиться, переодевала ее в чистые панталоны, а постельное белье скатывала и тащила на первый этаж. Мама это заметила, ее лицо теперь чаще освещалось улыбкой – к моей огромной радости.

С Моникой мы и впрямь стали лучшими подругами. На другой год, когда перешли на ступень выше, снова сели вместе. По выходным прихватывали из дому хлеб с маргарином и бутылочку воды и бежали к морю. Почти всегда приходилось брать с собой и Бренду – сначала ее коляска скрипела на весь квартал, потом мы еле толкали ее по галечному пляжу. Бывало, на нас вешали еще и братишку Моники, маленького Арчи, и мы не возражали. Арчи прекрасно играл с Брендой, сидя на камушках. Моника не расставалась с панамкой – ее мама говорила: у кого волосы рыжие и веснушек много, тот должен бояться солнца, а если не убережется – поджарится, будто ломтик бекона.

Бренда обожала море. Мы с Моникой заправляли платьишки в наши темно-синие панталоны, разувались и заходили в воду по колено, держа Бренду за ручки. Тут главное – не зевать. Не подхватишь, не поднимешь сестренку вовремя – волна накроет ее с головой. А сколько визгу было, когда нам панталоны подмачивало! Потом мы устраивались на деревянном волноломе, ели бутерброды, по очереди отхлебывая воду из бутылки, дивясь на купальные машины [5] – сооружения вроде кибиток, где богачи переодевались для купания. Влекомые лошадьми, эти «кибитки» ввозили купальщиков в море – так, миновав линию прибоя и не натрудив камнями ног, можно было спокойненько спуститься прямо в воду по лесенке. Ну и костюмчики у них – просто смех, думали мы и хихикали, конечно. Дамы купались в хлопчатобумажных платьях поверх длинных панталон, но это бы еще ничего. Куда забавнее были мужчины в полосатых трико и соломенных шляпах-канотье. Порой какую-нибудь шляпу уносило ветром, она качалась на волнах, тогда мы с Моникой бросались ловить ее. В случае успеха каждой из нас давали в награду апельсин.

Бренда подросла, и мы наконец-то забросили проклятущую коляску. Бренда теперь семенила за нами следом, довольная донельзя. Помню папин тоскливый взгляд – в нем прямо-таки светилось собачье «Возьмите и меня!», когда мы собирались на пляж. Но мне стукнуло семь – такой большой девочке не пристало гулять с папочкой. Отец Моники ни разу не выразил желания сопровождать нас. Я перед выходом из дома грустнела. Мне хотелось броситься обратно, крикнуть: «Папа, папуля, давай с нами!» – но что-то мешало. Моника видела, какая я притихшая, но не спрашивала о причинах. Думаю, ей и так все было ясно.

Бренде исполнилось пять, и она тоже пошла в школу. Побаивалась, но я ей сказала:

– Нечего трястись, Бренда. У тебя будет лучшая на свете учительница – самая красивая, самая добрая. Ее зовут мисс Филлипс. Стены в классе желтые, на полочке Ноев ковчег, в нем звери – до чего ловко из дерева сделаны, прелесть! Тебя научат чтению и письму, ты станешь умной. А на переменках, пожалуйста, прибегай к нам с Моникой, вместе будем играть. Короче, не бойся.

Мама не разрешила папе вести Бренду в школу – не хотела повторения спектакля, который папа устроил в мой первый школьный день.

Папа снова затосковал. На сей раз ему было до того плохо, что его забрали на скорой помощи. Увезли от нас в лечебницу. На улице собралась толпа мальчишек. Любопытные ублюдки, это разве занятно, когда человек болен? Я им язык показала, а санитары велели разойтись. Потом я проплакала до утра. Мама взяла меня к себе в постель, гладила по голове, обнимала. Всячески старалась внушить, что ничего ужасного не случилось.

– Не печалься, родная. Доктора о папе позаботятся. Он поправится и вернется домой.

– А можно мне его навестить?

– Вряд ли. Детей в лечебницу не пускают. А мы вот как сделаем. Я тебя и Бренду с собой возьму. Вы там погуляете по саду – все-таки побудете ближе к папе.

– Ладно, – сказала я и наконец-то заснула.

Тете Вере, конечно же, было что сказать, но у нее всегда, по любому поводу имелись комментарии. Помню, сидим мы с Брендой за вечерним чаем, и вот она, тетя Вера, вплывает в комнату – ни дать ни взять лебедь. Довольством лучится и прямо с порога выдает:

– Я, Кейт, обойдусь без фразы «А я тебя предупреждала», только я ведь и впрямь тебя предупреждала. Я всегда говорила: этот человек окончит свои дни в психушке.

– Здесь дети! – прошипела мама.

– Тем лучше. Разве не пора им узнать, каков на самом деле их дражайший папочка?

Мы с Брендой так и застыли с набитым ртом.

– Вот что, Вера. Хоть ты мне и родная сестра, а только запомни: еще слово про моего мужа скажешь – я тебе на плешивую твою головенку весь суп вылью, целую кастрюлю. Рука не дрогнет, так и знай.

Тетя Вера побагровела и пулей из кухни вылетела. Еще и дверью хлопнула – шарах! Правда, во дворе остановилась и напоследок отчеканила:

– На нашу с Фредом помощь можешь больше не рассчитывать, Кейт О’Коннелл. Ты сама себе судьбу выбрала – вот теперь и выживай как умеешь.

А мама – молодчина! – распахнула дверь и кричит тете Вере:

– Да, я выбрала судьбу, и моя судьба – Пэт О’Коннелл. И я его ни на кого не променяю, а уж тем более на жирного индюка по имени Фред. Как ты только с ним в одну постель ложишься, а, Вера?