В годы большой войны - Корольков Юрий Михайлович

В ту ночь дежурить по Комиссии безопасности поручили как раз Григорию Беликову. Когда все разошлись, а красногвардейцы, выделенные в наряд, вповалку улеглись на полу, положив оружие в головах, Беликов проверил охрану в арестных комнатах и вернулся в комнату № 75. Уж которую ночь неотложные дела не давали выспаться молодому чекисту, и в наступившей вдруг тишине его неудержимо потянуло ко сну… Как он ни сопротивлялся, веки слипались и в глазах ходили огненно-красные круги. Чтобы преодолеть сон, Григорий решил разобрать бумаги, захваченные при обыске у заговорщиков. Они лежали на краю стола, связанные в отдельные пачки. Здесь же лежал и портфель, взятый у поручика Кушакова. Кушаков выбросил его в форточку, но это заметили, и портфель принесли с улицы. В нем был револьвер-наган и какие-то бумаги.

Сначала Григорий просто перекладывал страницы, не вникая в их содержание. Это не отвлекало, и дремота туманила сознание. Но вот Григорий взял в руки клеенчатую тетрадь, исписанную неразборчивым размашистым почерком. Тетрадь принадлежала все тому же поручику Кушакову и начиналась записями, сделанными на фронте осенью минувшего года.

Беликов вяло листал записки арестованного офицера, с трудом разбирая отдельные строки, пропуская слова. И вдруг сон отступил… В его руках был дневник участника покушения на Владимира Ильича Ленина! Теперь было ясно, что именно поручик Кушаков был исполнителем неудавшегося покушения. Он арестован, но комиссия пока ничего не знает. Григорий решил немедленно доложить Дзержинскому или Бонч-Бруевичу, но тут же передумал — зачем их будоражить среди ночи? Утром узнают… «А что, если выписать из этого дневника самое важное? — подумал Григорий. — Кто найдет время читать все подряд?» Это ему, Беликову, нечего делать на дежурстве…

В пачке других документов Григорий нашел почти чистый блокнот, вырвал использованные страницы и принялся писать. Писал до утра, когда за окном чуть забрезжил свет.

Через несколько дней дневник поручика Кушакова при непонятных обстоятельствах исчез из следственного дела, и записи, сделанные чекистом Григорием Беликовым, долгое время оставались единственным свидетельством раздумий и мыслей белого террориста.

Вот что выписал чекист Григорий Беликов из дневника.

«23 ноября 1917 года по старому стилю.

Раннее утро, крепкий мороз. Сижу в теплушке перед распахнутой дверью. Дорога из Москвы благополучно кончается. Подъезжаем к разъезду, где найду наконец свой полк. Скоро буду дома — полк для меня родной дом, не менее родной, чем далекий, засыпанный сугробами — отцовский, на краю земли.

Сегодня праздник георгиевских кавалеров. Удачно получилось — приезжаю в полк в день нашего военного братства…

На окраине села, где поселились разведчики, у коновязи стояли знакомые люди. Дневалил Ерохин, первым увидел меня, побежал навстречу. Из домов повыскочили разведчики. Я очутился среди преданных и близких людей. Ну как не любить мне свой полк!

Днем отслужили молебен и провели парад в честь георгиевских кавалеров. А вечером на собрании разгорелся спор с большевиками. Выступал солдат третьей роты Мезенцев, земляк моему денщику Трушину. А Трушин тоже вдруг спросил у меня: «Господин поручик, кто же эти большевики есть на самом деле?» А я уже знаю его настроения по тому, как он волнуется, спрашивая меня о большевиках. «Вот приедем домой, разберемся, увидишь», — отвечаю ему.

Армии грозит развал, окончательный. Катится девятый вал по стране. Он скоро будет здесь! У нас в полку еще ничего не случилось, но разве не ясно — когда докатится волна, нам не избежать своей участи.

Вечером зашел к вахмистру Орлову. В хате живут вчетвером — еще каптенармус, писарь и председатель солдатского комитета Спиридонов. Удивительный человек этот Спиридонов! В команду он вошел с репутацией пострадавшего от старого режима. Отбывал каторгу за убийство жандарма. Это создало ему несколько привилегированное положение в команде. С виду простой, деревенский, с угловатым и острым лицом. Странные у него глаза, сверкающие глубокой страстью из-под белесых бровей. Ощущается большая воля, которую несет он в себе. Председатель комитета авторитетный. А я не могу с ним сблизиться, мешают его тяжелые, тускло горящие глаза. Сидел под лампой в уютной молдавской горнице, ушивал свою шинель, в разговоре участия не принимал. Обтягивал лацканы кумачом. Это не по уставу, да что поделать.

24 ноября 1917 года.

В команде только половина конников. Остальных Сема увел в уезд на охрану помещичьего имения. В уезде погромы. Сегодня и мы пришли в подкрепление.

По деревянному, грохочущему под копытами мосту переехали речку, поднялись в гору, остановились у подъезда графского замка с готической башней. Встретил Сема, рассказал, что имение это единственное во всей округе не разграбленное до сих пор. Каждый день толпа окрестных мужиков подступает к замку, ждут погрома, а солдатам приказано не стрелять.

По широким ступеням вошли в вестибюль и по мраморной лестнице, обставленной пальмами, устланной мягким ковром, поднялись наверх. Стены украшены дорогими картинами известных мастеров. Всюду красивые статуэтки, бронзовые группы, редкостные растения, фрески. Большая комната — библиотека. Сема сказал: «Мужики рвутся сюда недаром — будет чем поживиться».

В графских покоях остановились перед редкостным гобеленом, цены ему нет. Почему-то очень простая мысль пришла в голову: сколько же лет пришлось крестьянам на помещичьих полях кланяться колосьям, чтобы через хлеб, превращенный в червонцы, оплатить такой вот гобелен…