В годы большой войны - Корольков Юрий Михайлович

Третьего дня бродил вокруг Смольного. Бурей поднялось неодолимое желание увидеть его. Все равно — когда увижу, тогда узнаю все.

Может быть, об этом надо сказать Капитану? Может быть, это малодушие, которого я не вправе скрывать? Капитан надеется на меня как на каменную гору. Но разве же не останусь я до конца твердым? Разве не совершу того, что взял на себя! Разве не позор — поддаться искушению пломбированного шпиона? Разве не к гибели ведет он родину? Разве не позор задумываться над тем, над чем я задумываюсь? Разве не предательством была разгромлена наша армия? Разве не лежит за это ответственность на его голове?.. Нет, Капитан, вы можете быть спокойны — рука не дрогнет!

Раздался звонок в коридоре — двойной и резкий. Условный звонок. Значит, пришел Технолог. Наш информатор — студент. Маленький, черный, в фуражке с блестящими молоточками, в ватном пальто. Принес какие-то вести. Все сгрудились в коридоре, пойду погляжу, что нового…

2 января 1918 года.

Расскажу о том, что произошло вчера.

Когда позвонил Технолог, Капитан сразу увел его в свою комнату. Потом они вышли, и Технолог, подняв воротник, ушел из квартиры. Капитан сказал нам: «Господа, вести серьезные и благоприятные. Возможно, сегодня удастся осуществить операцию. Технолог узнал, что сегодня Ленина ждут на проводах красногвардейцев. Прошу приготовиться!»

Братва пришла в возбуждение. Одевались, толкаясь разбирали шинели. Капитан сказал мне: «Я надеюсь на вас». — «Да, можете положиться». — «Тогда через полчаса двинемся. Сначала в «предбанник», оттуда на операцию».

Моя комната, книги, тетради. Горит лампа. Стало вдруг так спокойно, уверенно. Значит, книги надо закрыть, — может быть, навсегда. Очистил середину стола для нагана и бомбы. Она свободно помещается в кармане.

Я готов! Уже хорошо, что больше не придется мучиться бессонницей. Я не в силах противиться — меня влечет сила неведомая. Я — игрушка в руках чего-то сильного и большого.

Лампа горит над книгами. Среди книг и тетрадей бомба и бесконечно дорогое лицо в черепаховой рамке. Бьет час последний. Пусть исполнится предназначение!

Вошел Капитан: «Ну, нам пора».

Мы оделись, Капитан в свою шинель, я в свой романовский полушубок. На мне волчья папаха и шарф. Капитан накинул на плечи башлык. Я вернулся в комнату, посмотрел на стены, на полку, на черепаховую рамку. Ощущение как перед боем, когда передают по цепи — сейчас пойдем в атаку.

В «предбаннике» люди в серых шинелях. Одни одеваются, другие, одетые, сидят и ходят, готовят оружие, пьют коньяк. Нет электричества, и огарок, воткнутый в бутылку, освещает заговорщиков. В шинели и сбитой назад папахе сидит нахохленный Сема. «Это тебе не заставу немецкую снимать!» — говорю я ему. Он неопределенно тянет: «Да-а-а» — и улыбается виновато. «Вот такой жалобной улыбки раньше я у тебя не видывал… Может, и меня околдовала нечистая сила», — думаю я.

Появился Технолог, подтвердил — все так. Красногвардейцев провожают на фронт. Ленин обещал там быть. Ждут к восьми часам. Капитан спросил: «На какой машине он будет сегодня?» — «Вероятно, тот же номер — 4647».

Капитан распорядился: ехать немедленно, выходить поодиночке. Сбор в сквере за цирком. Макс кричит: «Шагом марш!.. Дерябнем напоследок!»

У ворот я подождал Макса. «Макс, мы с тобой вместе?» — «Вместе. Всегда вместе, и сейчас вместе. Была не была, что бог даст…»

Ночь была беспросветная, и туман был настолько густой, что в нескольких шагах не видать человека. «Эх, ночь-то разбойная! Лучше не найти», — говорит Макс.

Собрались за цирком. Лица напряжены. Идут редкие прохожие. Расходимся в стороны, словно незнакомые. Потом стоим вокруг Капитана. Капитан говорит, как нужно действовать. Убьем, когда будет уезжать с митинга. Стараться из револьвера, чтобы не побить народ. Если не выйдет — бомбу.

У цирка люди толпятся разные. Стоят красногвардейцы у входа, никого не пускают. Ждут люди, молчаливая толпа. Ждем и мы… Секунды — годы. Вот какой-то автомобиль. «Едут!» Шарахнулась, сомкнулась толпа. По раздвинувшемуся проходу трое пошли в подъезд. Я рванулся и прорвал оцепление. Красногвардеец, маленький и коренастый, в пиджаке, перетянутом подсумком, с винтовкой, кажущейся непомерно большой, ухватился за полушубок: «Товарищ, нельзя!» Но я вырвал из рук его конец полы и крикнул: «Комиссар!» Бегом направился дальше.

Слабо освещенный цирк, большой, незнакомый. Купола не видно, от редких ламп вверху — черный провал. Посредине трибуна, покрытая красным. Перед трибуной развернутый строй красногвардейцев. Народ валил, и все кричали, приветствуя того, кто приехал. Бегу вперед. Красногвардейцам скомандовали «смирно!», и они кричат «ура». Командир стоит посередь и держит шашку наголо. А на трибуне, среди каких-то незнакомых людей, стоит человек. Он! Разве я могу не узнать его сразу. Плотный. Городское пальто. Руки в карманах. Шапка. Он стоит как человек, которому кричат «ура» и который не может в этом крике принимать участие. Он стоит величаво и просто. Он улыбается и терпеливо ждет. А люди в шеренгах кричат и кричат и не хотят остановиться. И дух величайшего одушевления царит над толпой, над этим человеком. И я тоже что-то кричу. Не рот раскрываю, как нужно делать, чтобы видели другие, что кричу, а нутром кричу, потому что кричится, потому что не могу не кричать вместе со всеми, потому что все забыл я здесь, потому что рвется из нутра что-то неудержимое, стихийное, помрачающее рассудок и рвущее душу, и какая-то сила неведомая подхватывает и несет, и кажется, нет ничего, и только ощущение захватывающего простора, беспредельной шири и безграничной радости.

Потом с трибуны начали махать, чтобы утихли. Командир красногвардейцев одним замахом вложил шашку в ножны. И тогда человек в пальто стал говорить. Я не помню ни единого слова из сказанного им. И в то же время знаю: каждое из слышанных слов буду носить в себе.

Я не сумею передать то состояние, в котором находился. Выйдя на улицу, увидел автомобиль, толпу, сдерживаемую красногвардейцами. И в толпе вижу ставшие вдруг незнакомыми, чужими вытянутые физиономии пришедших со мной. Я иду в сторону, и все идут за мной. Я должен убить его…