– Дрянь, а не солдаты. Никакой дисциплины. Мужичье, - бурчал он сквозь зубы.

– Ты неправ, Питер, - возражал второй рыцарь. – Дрянью они были в Северную Вспышку. С тех пор заматерели, попробовали крови. Они же с Салемом дошли до самой Фаунтерры, забыл?

– Смазка для клинков, - отрезал Питер, поглаживая эфес меча.

Барон Хьюго Деррил изрек:

– В этом смысле и полезны. За Минервой батальон кайров и искровый полк. Нужно пехотное мясо, в коем они увязнут.

А южный граф поправил шляпу и сказал миролюбиво:

– Я все же надеюсь, обойдется без этого. Минерве должно хватить ума…

Хармон Паула Роджер не питал интереса ни к разговорам вельмож, ни к маршу головорезов. Трактир задержал поселение, в комнатах до сих пор шла уборка, потому просили подождать на крыльце. Вот Хармон и стоял тут поневоле, слушая военную болтовню, но мысли его витали совсем в иных сферах. Чего скрывать: все еще горько было Хармону, досадно и обидно. Низа, думал он, как же ты могла? Я тебя спас от верной смерти! Из рабства выкупил, свободу вернул! Ты со мной жила, как у Праматери Софьи за пазухой. Любил тебя! Останься со мной – никогда в жизни ты бы горя не знала, каталась как сыр в масле, спала бы на пуху, ела с серебра. Да что там, это еще мелочь, а вот главное: я бы ценил тебя, как никто другой! Помнишь, как было в Шиммери? Вижу, позабыла, коротка девичья память! Ты там стоила дешевле овцы, и даже по такой цене никто не брал. Дерзкая, грубая, дикая – вот что все говорили. Я один рассмотрел твою душу, нащупал нежное сердечко, распробовал красу – особенную, не для всех, на знатока. Только мужчина с большим опытом может оценить тебя! И что? На кого меня променяла?!

Вот же он стоит, дурак дураком! Сир Питер – тьху, видали мы таких сиров! Джоакин таким же был, только простым, а этот при титуле - вот и вся разница. Думаешь, станет он любить тебя, как я? Рассмотрит, оценит? Где уж там! Использует, как носовой платок, да и бросит! Это для меня ты – особенная, а для него – подстилка!

Бандиты шли мимо, шаркая подошвами, звеня кистенями. Хармон почти не видел их уже, погруженный в себя. Ладно, дурочка любимая, пускай ты не разбираешься в людях, мудреца от идиота не отличишь. Но чем обязана мне – могла бы помнить! Не будь Хармона-купца, тебя бы тоже на свете не было! И свобода, и небесный корабль – все к твоим ногам! Хочешь летать – пожалуйста. Хочешь прочь из Шиммери – как угодно, лишь бы ты была счастлива. И что теперь? Где хотя бы капля благодарности?! Мы, мужики, для баб – как скотина: для их удобства и выгоды существуем. Крестьянин же не благодарим корову, когда доит: на то и буренка, чтоб давать молоко. Так и баба мужику нипочем спасибо не скажет. От кого есть прок – того она пригреет, от кого нету – бросит без жалости. Недаром ты, дорогая, спелась с Магдой-мерзавкой. Она ведь так и говорила: «Ценю только тех, от кого есть польза».

Прямо перед носом Хармона проплыл очередной штандарт с пером и мечом. Купец невольно проводил его глазами – и вдруг услышал в себе другой голос, противоположный первому. Постой-ка, Хармон Паула, - говорил голосок, - не попутал ли ты на счет благодарности? Низа спасла тебя из погреба, куда бросил Могер Бакли. Считаем, раз. Потом она за тебя перед шаванами замолвила слово – это два. Потом собой рисковала в плену у Магды – за твои проделки расплачивалась, между прочим. Итого уже три. Низа, выходит, трижды за тебя рисковала. А ты ее спас один разок, и это тебе стоило горстки монеток. Кто перед кем в долгу – еще сильно подумать нужно. Говоришь, брат, небесный корабль сделал для нее? А не для наживы ли? Напомни-ка, сколько тысяч эфесов просил с императора? И ни агатки Низе не обещал, правда?

Неприятен был Хармону этот голосок. Купец точно знал, что Низа – изменщица и дрянь, а голос кругом неправ, и давно пора ему заткнуться. Но тот продолжал свое, и Хармон зло завертел башкой, ища, на что отвлечься от мыслей. Благо, как раз тут на улице начались любопытные события.

Сбоку, из переулка выскочили наперерез колонне двое мужчин: один – крестьянин, а другой, по всему, ветеран. Они, видать, спешили к начальству войска, но голова колонны ушла уже далеко. Двое ринулись было вдогонку – да какое там, улица от берега до берега затоплена солдатами, никак не протиснешься. Тогда они раз – и вклинились между подразделений, встали прямо перед очередным знаменосцем.

– Остановитесь, братья! – вскричал крестьянин. – Опомнитесь, вы же зло творите! Нельзя!

Знаменосец сбился с шага, командир подразделения встал, как вкопанный. Замерли и всего его люди, и целый хвост колонны.

– Зачем ты здесь, Салем из Саммерсвита? – спросил командир зло, но не без почтения.

– Братья, сбил я вас с честного пути, увлек в тот дурной поход. Тогда нам было оправдание: нужда. Никому мы не хотели зла, лишь потому владычица даровала прощение! А что теперь вы творите?! Кем вы стали?!

– Воинами императора! – отбрил командир.

Второй смельчак, спутник Салема, едко рассмеялся.

– Какого императора? Того, что год назад помер и земелькой накрылся? А покойникам теперь положена личная гвардия?

– Адриан жив! Адриан вернет законный трон!

– Дурачье вы. Ну куда вас приведет владыка-мертвяк? Да прямо в могилки, червячкам на радость! Вы же в тот раз под самую лопатку зашли, уже земелька на головы сыпалась! Минерва пожалела – потому только живы!

– Минерва – незаконная владычица! – отчеканил командир. – Адриан – истинный государь! Верно, братья?!

Он обернулся за поддержкой к своим бандитам. Те заорали: «Адриан!», но не очень стройно. Кто-то сбился и – видать, по привычке – крикнул: «Рука Додж!» Крестьянина Салема аж перекосило:

– Святые боги, да вам плевать теперь, за кого рубиться! Кто платит – тот и вождь. Не стыдно, а? Мы ж за справедливостью шли, не за наживой!

Остановка затянулась, разрыв в колонне стал неприлично большим. Командир, разгневанный этим, рыкнул на Салема:

– Пошел вон! Парни, убрать его с дороги!