Тень Великого Древа - Суржиков Роман Евгеньевич

Зверек повел мордочкой из стороны в сторону.

– Ни эфеса?

Хартли вновь покачала головой.

– А она признается в этом?

Еще одно «нет».

– Так я и думал, - кивнул Эдгар и подвинул к сестре бумажный конверт.

– Спаси…

– Не смей благодарить. Я ничего не давал, это кто-то забыл на столе.

Пряча смущение, Карен сменила тему:

– Что за история с военной картой?

– Да вот, захотел сделать ставку. Но меня не ждут за игровым столом, потому попросил Нексию…

– Ты же не азартен.

– А бывают не азартные еленовцы? Все мы такие в глубине души.

– Но ты осторожен, как черт.

– Так и играю по маленькой…

Карен поняла, что дозрела до вопроса:

– Расскажи мне про нынешние игры. Что творится на поле?

– Ну, тут у каждого своя забава. Шейланд пожирает Север, Нортвуды с Ориджинами пытаются отбиться. Путевцы разгромили шиммерийцев и отняли уйму очей. Адриан согнал Минерву с трона. А наш дорогой Генри Фарвей прибирает к рукам Альмеру. Очень успешно, должен сказать. Домен альмерских герцогов уже за ним, на очереди графства Блэкмор и Дэйнайт. Орда уходит в Степь через эти графства. Она добьет остатки альмерских войск, а потом пройдет Фарвей и соберет земли без боя.

– Значит, все как прежде? Обычные забавы лордов?

– Земли и власть… - кивнул Эдгар как-то неуверенно и почесал шейку Хартли. Крыса возразила: «Нет».

Он сказал:

– Твоя правда, Хартли: кое-что изменилось. То бишь, Фарвей играет старую партию, но остальные… Деньги, земли, власть – уже не главный приз. Скажем, шаваны грабят, но важней для них – вера в Гной-ганту. Без него никакой орды бы не было. А закатники и шейландцы точно так же верят в Избранного. Взять Первую Зиму – вкусно, кто спорит, но главное – чтобы Избранный победил.

– Войскам нужны знамена, так было всегда.

– О, нет, сестра, это больше, чем знамена. Скорей, идеи, которые греют сердца. Гной-ганта – символ правоты шаванов, доказательство их веры. А Избранный – надежда черни и маленьких людей. Если банкир из крошечного графства может стать святым, то и простолюдину дорога открыта. А Ориджины, наоборот, воюют за закон Праматерей, за пирамиду с дворянами наверху. Их Агата – символ того, что мир всегда был устроен правильно.

– По-твоему, идет война за веру?

– Обрати внимание: даже корона империи мало кому нужна! Ориджин покинул столицу, чтобы сразиться с Паулем. Минерва тоже отдала трон без боя. Спросишь: за веру ли все воюют? Нет, за идею. Или за правду – кто как ее понимает. А еще точнее: за будущее. Каким станет будущее мира – вот что сейчас на кону.

– А наше будущее – каким ты его видишь?

Эдгар взял Карен за руку:

– К чему лукавить, сестренка: у меня и у тебя никакого будущего нет. Хоть бы у детей появилось.

Сомерсет сорвал с губ печать, чтобы пристыдить отца:

– Ну, папенька, опять! Мы же с тобой обсуждали. Ты похож на старика, когда так говоришь.

– Что делать… Карен, хочешь поехать с нами? Вернуться домой, в родные места.

– Очень хочу, – признала она. – Только не могу без мужа. Страшно боюсь за Менсона, пока он в столице. Одного не оставлю.

И спросила, раз уж о том зашла речь:

– Касательно идей… Как ты считаешь, в чем идея Адриана?

– Не знаю, - развел руками брат. – До войны была искра и поезда, теперь – нечто большее.

– По-твоему, он – тиран?

– Я бы выразился мягче: Адриан хочет изменить мир. Но так резко, что мир может сломаться.

– Мир сломан последние двадцать лет. Впрочем, целые фрагменты остались, Адриан найдет, что добить.

Эдгар издал унылый смешок. Все, что он делал, носило оттенок уныния.

– Представь себе, Перчинка: я увлекся рифмоплетством. Сочинил вот несколько строф, поделюсь с тобою.

Граф Эдгар Флейм подал сестре сложенный листок. Она развернула, ожидая прочесть нечто трагичное и дурно срифмованное. С большим удивлением увидела детскую считалочку.

– Забавно, - сказала Карен и принялась ждать, когда брат объяснит ей, в чем состояла шутка.

Эдгар молчал. Он и Сомерсет, и даже Хартли имели серьезный вид. Лишь тогда она поняла. Двадцать два года назад Карен в последний раз видела ключ к фамильному шифру дома Лайтхарт. Конечно, считалка поменялась с тех пор, но принцип кодирования остался прежним.

Она прочла еще раз и вернула листок брату.

– Я еду во дворец, нельзя иметь это при себе. Но у меня прекрасная память на поэзию.