Вдыхая тень зверя - Якушина Евгения

– Нет! – возразил Руднев. – Пусть остаётся у нас.

– Боюсь, утром Анатолию Витальевичу будет неловко вспоминать о произошедшем.

– Переживёт! Я куда больше боюсь, что, проспавшись, он может натворить неизвестно каких дел. Неслучайно он нам тут про Сизифа вещал. Уложим его у тебя, чтобы на второй этаж не тащить, а ты переночуешь в моем кабинете.

– Если вы опасаетесь, что Анатолия Витальевича потянет на опрометчивые подвиги, я лучше расположусь в гостиной и покараулю.

Беспокойство друзей, впрочем, оказалось напрасным. Анатолий Витальевич оправился лишь к утру. Имея вид больной и помятый, он появился в гостиной, когда Руднев с Белецким там завтракали. Одной рукой бывший коллежский советник мученически держался за голову, а второй, спасаясь от озноба, пытался поглубже запахнуть на себе стёганый халат Белецкого, но шлафрок был ему настолько же узок в плечах, насколько и долог в росте.

Не говоря ни слова, Анатолий Витальевич тяжело опустился на стул и с глухим стоном уткнулся лбом в сцепленные в кулак руки. Посидев так с минуту, он наконец поднял на друзей глаза.

– Я ничего не помню, господа, – сокрушённо признался он. – Простите!.. Надеюсь, я не очень чудил?

– Да нет, вполне умеренно, – с ободряющей улыбкой утешил Руднев. – Вы, Анатолий Витальевич, поведали нам о сложностях трудовой повинности царя Сизифа в условиях среднерусского ландшафта.

– Сизиф? – обалдело переспросил Терентьев. – Какой Сизиф?.. А-а!.. О, Го-осподи!

Он снова уткнулся головой в руки и страдальчески застонал.

Белецкий поставил перед Терентьев стакан с чаем и положил две таблетки.

– Завтрак, Анатолий Витальевич, я вам не предлагаю, а вот чая выпейте, – настоятельно велел он. – Чай отличный, настоящий китайский и с сахаром. И пирамидон примите.

Бывший помощник начальника московского сыска благодарно кивнул и жадно отпил половину стакана, а после, поморщившись, проглотил пилюли.

– Знаете, с кем я пьянствовал? – спросил он, делая ещё один мощный глоток.

– Нет, но надеемся, что, по крайней мере, вы не в одиночестве напивались! – невесело хмыкнул в ответ Руднев.

– Меня от своих щедрот угощал Клим Захаров 11 . Помните кабатчика с Хитровки?

– Того, что десять пудов весит?

– Он самый, Дмитрий Николаевич! Он самый!

– Вы что, к нему на Хитровку заявились? – нахмурился Белецкий и подлил Терентьеву ещё чая. – Вам, Анатолий Витальевич, месяца в больнице мало показалось?

– А-а! – бывший коллежский советник с отчаянием махнул рукой. – Подумал, что уж там… Приду в крысятник, положу напоследок сволочи сколько получится… Вроде, тогда со смыслом конец будет… Какой сыскарю положен… Всё лучше, чем меня пролетарии за здорово живёшь у стенки шлёпнут… Пришёл, значит, а Клим со своей хеврой 12 ко мне с таким уважением… Ваше высокоблагородие, говорят, не побрезгуйте! Выпейте с нами за старые времена!.. Представляете?! «Ваше высокоблагородие»!

Терентьев стукнул по столу кулаком и издал горлом надтреснутый хрипловатый звук – не то смех, не то рыдание – но вспышка эмоций в нём тут же перегорела, вновь обратясь в похмельное уныние.

– В общем, господа, я там у них весь вечер пил. Отродясь столько водки на душу не принимал! А как совсем в зюзю нализался, Клим велел меня в пролётку грузить и к вам на Пречистенку везти. Последнее, что помню, как в дверь к вам стучу.

На несколько минут в гостиной повисло тягостное молчание, в котором Терентьев допивал второй стакан чая, а друзья смотрели на него в беспомощном сочувствии. Наконец Анатолий Витальевич снова заговорил. Теперь уже речь его звучала спокойней и не так горько.

– Я решил уехать, господа. Не откладывая.

Руднев с Белецким вздрогнули.

– Куда? – натянуто спросил Дмитрий Николаевич.

– Пока на юг. В Киев. А оттуда, наверное, переберусь в Европу. В Париж. Мне ещё в феврале семнадцатого писал глава их сыскного дивизиона, предлагал место в славных рядах Сюртэ 13 . Не знаю, воспользуюсь ли я его любезностью, но в Совдепии точно не останусь! У меня уже и паспорт готов… И настоящий, и липовый…

Дмитрий Николаевич пристально и проникновенно посмотрел в лицо другу.

– Анатолий Витальевич, что случилось? – тихо спросил он.

Терентьев ответил не сразу.

– Чай у вас и вправду целебный, – пробурчал он, пододвигая Белецкому стакан за новой порцией. – Я уж и вкус такой забыл. В буфете только дрянь морковная, а в пайке не заварка, а труха… Да, господа, труха… И вся моя работа – тоже труха… Картотеку, что я заново собрал, вчера в конторе господа-чекисты изъяли. Все документы подчистую. Что? Куда? Зачем? Бог знает! Ничего не сказали, молча вынесли и всё. А ближе к вечеру ко мне домой заявились и обыск учинили. Врать не стану, вели себя вежливо. Вопросики всякие задавали про мою старую агентуру, да про нынешнею, а под конец намекнули так недвусмысленно, что, мол, если вам, гражданин бывший царский сатрап, хочется ещё небо покоптить, то деятельность свою вам следует прекратить. Потому как, дескать, из-за классовой несознательности и предвзятости я порочу имена их славных боевых товарищей.

– Ого! – протянул Белецкий. – Это ж чей хвост вы, Анатолий Витальевич, прищемили?

– А чёрт его знает! Я ведь, господа, политики не касался. Только уголовная клиентура: убийцы, налётчики, воры, фальшивомонетчики, фармазоны, сутенёры, скупщики, мошенники. Да какая уж теперь разница? Пусть господа-товарищи сами разбираются. Я им больше не помощник! Хватит с меня!

– Подождите, Анатолий Витальевич! – перебил Руднев. – Тут что-то не то! Странное совпадение выходит.

И друзья рассказали Терентьеву про аресты бывших информаторов. Тот слегка оживился.