Горькие сады Киринеи - Vorne Calissa

Он что-то собирался сказать, но не сказал.

— Ты живёшь здесь? — наконец спросил он, прищурившись.

Голос был ниже, чем я ожидал. Не мальчишеский. Он говорил вбок, лениво, не встречаясь со мной глазами.

— Да, — ответил я. Горло пересохло. Я переставил ноги, боясь, что заметно, как колени дрожат.

Мне хотелось выглядеть серьёзным. Мужчиной. Но внутри я чувствовал себя школьником, которого застали с дневником.

— Богатый дом. — потянул он, оглядываясь вокруг.

— Я не выбирал. — буркнул я в ответ.

Он кивнул. На мгновение солнце скользнуло по его щеке, легло на воротник.

Потом — короткая усмешка:

— И это — честный ответ.

Он положил книгу на перила, развернул её корешком ко мне.

Nazim Hikmet. Поэт. Коммунист. Заключённый.

Моя бабушка бы плюнула. Или перекрестилась — на турецкий манер, кулаком по сердцу.

Я запомнил красную обложку, тонкие швы на рубашке и тень от простыни, скользнувшую по его щеке. И ещё палец на странице — с коротким бликом под ногтем.

Запомнил, как он кивнул и сказал:

— Я Мурат.

Голос у него был низкий и в нём сквозила какая-то лёгкая насмешка.

— Ибрагим, — выдавил я. Сухо, слишком быстро. В тот же миг сглотнул, чувствуя, как пересохло горло.

— Ты как пророк, — он улыбнулся уголком губ, пробуя, как моё имя будет звучать на его языке.

Я хотел улыбнуться в ответ, но испугался, что получится дурацки. Вместо этого просто сглотнул, горло пересохло ещё сильнее.

Я откашлялся.

— Иногда.

— Не верю.

— Я тоже.

Мы оба замолчали.

Цикады трещали громче, чем раньше. Где-то хлопнула дверь.

Я поймал себя на том, что тереблю край страницы, ноготь царапает бумагу. Сердце билось слишком близко к шее. Я вдруг испугался — не его взгляда, а того, что мне может понравиться.

Слишком.

Он докурил, выбросил окурок через балюстраду. Тот упал без звука на плитку рядом с розмарином.

Пахло жаром, табаком и — почему-то — курагой. Может, потому что где-то в доме варили компот.

Я отошёл и снова открыл книгу. Но уже не читал. Он тоже отвернулся.

Вернулся в тень.

Я видел только край его плеча. Линию ключицы. Открытый ворот. И в голову лезла дурацкая мысль — если смотреть ещё дольше, можно увидеть больше. Глупо. Но я не отвёл глаз.

Я запомнил это сильнее, чем слова из учебника. Ничего другого в памяти не осталось.

И, кажется, это была первая строчка другой книги, которую я ещё не умел читать.

II. Бумажный мост

Прошло несколько дней.

Он почти не говорил со мной, только смотрел — проверял, не исчез ли я. Иногда кивнёт, иногда задержит паузу так, что я не знаю, что делать с руками.

А потом вдруг — записка. Тонкий лист в клетку, вырванный из тетради. Край — заломлен. Почерк — неровный, сдавленный.

«Сегодня. После ужина. Крыша. Скажи своим, что ищешь кошку. Или сигналы с Луны.»

Крыша казалась дальше, чем была на самом деле.

У нас в доме туда никто не поднимался. Она существовала — как техническая зона: там стояла антенна, валялись мотки проводов. Иногда туда выходили слуги развесить простыни. Снизу никто никогда не смотрел наверх.

Видимо, поэтому Мурат выбрал её.

Я пошёл. Конечно же пошёл — ноги сами понесли.

Я почти был уверен — отец не выйдет. После ужина ему всегда нужно было тишины. Или сна. Я не знал точно. За столом всегда было одно и то же: плов с бараньим жиром, тяжёлый чай в гранёных стаканах, запах кориандра, который въедался в пальцы. Там никто не разговаривал дольше пары фраз.