Двадцать два несчастья 6 - Сугралинов Данияр, Фонд А.

Я слушал, поражаясь детальности галлюцинации: образ был целостный, хоть икону наоборот пиши.

— А руки у него, руки! — Она перешла на свистящий шепот. — Лезвия костяные от локтей торчат, как серпы! Я обомлела, думала, зарежет! А он постоял, постоял, втянул их, руки стали попроще, корявые, в шипах, но без серпов. И говорит: «К тебе я приставлен. Зови Деспотом». А голос такой, будто в кастрюле кто говорит!

— В кастрюле? — переспросил я, убедившись, что старушка не врет, судя по показаниям эмпатического модуля.

— У него на голове вроде как кастрюля с ручками по бокам! Я сперва думала, он в посуде моей роется, а нет, это шлем такой. Так в нем и ходит. А еще крылышки на спине, маленькие, куцые. Подпрыгнет, зажужжит, как шмель, и обратно шлепнется. Летать толком не может. И когда я ему молочко ставлю, шкура у него переливаться начинает, как бензин на луже, всеми цветами!

— Погоди, — сказал я. — Ты ему молочко ставишь?

— А как же! Он же живой, голодный, поди! Блюдечко наполняю и хлебушка крошу. Не ест, правда, но ставлю все равно, потому что негоже живое существо голодом морить, даже если из пекла.

Слыхал я от коллег-психиатров, что продуктивная симптоматика при религиозном психозе часто порождает устойчивые образы, но о таком настолько проработанном персонаже я слышал, пожалуй, впервые.

— Молочко убери, — сказал я строго. — Он не ест людскую пищу. Ему тепла достаточно. Батарею в комнате держи включенной.

— Так я и держу! Эдик ругается, говорит, жарко, форточку открывает, а я закрываю!

— С Эдиком разберемся. Слушай внимательно. Деспот не простой демон. Его из преисподней свои же изгнали, потому что отказался служить злу. Пришел к тебе, потому что место чистое, намоленное. Прибился.

— Прибился? Как котенок бездомный?

— Вроде того. Только опаснее котенка, сама видишь. Не гони. Пусть при тебе будет, прислуживает. Но те, кого за ним пошлют, те враги. Их в подъезд не пускай. Деспот помогает тебе, а ты охраняешь его. Ясно?

— Ясно! — выдохнула она с облегчением. — Значит, не за моей душой?

— Не за твоей. Ему самому укрытие нужно. Вазоны на площадке полей. И лампочку на третьем проверь, моргает.

— Все исполню!

— Как Эдик?

Она поджала губы еще плотнее, отчего лицо стало похоже на печеное яблоко, но в глазах, если приглядеться, мелькнуло что-то теплое.

— Помогает мне, — сказала она. — Драит тут в подъезде все. Я ему объяснила: бесы через грязь лезут. Через щели, через пыль, через мусор. Подъезд нечист — значит, весь дом нечист. А он: «Мам, какие бесы?» А я ему: «Не хочешь драить — я тебе святой воды на кровать вылью. Два литра. Освященной». Сразу понял.

— Сильный аргумент, — заметил я.

— А то!

Альфия Ильясовна выпрямилась с достоинством.

— Пить бросил Эдичка. Вот тебе крест, которую неделю ни капли. Только чай и компот. Я ему из сухофруктов варю, из яблок и шиповника, с утра трехлитровую банку. Он выпивает. Все лучше, чем отраву эту.

Я мысленно одобрил шиповник — витамин С и антиоксиданты, банально, но для человека, чья печень последние годы работала на износ, каждая мелочь имела значение.

— Правильно делаете, — сказал я. — Шиповник — дело хорошее. Печени полегче будет. Но сахара много не клади, ясно? Белый яд это. Лучше мед.

— Не буду, — твердо сказала она и посмотрела на меня с неожиданным уважением, как будто я подтвердил какой-то важный для нее тезис.

Потом отступила, пропуская на лестницу.

— Ты заходи, если что, — сказала она мне вслед. — Я тебе тоже налью. Компота.

— Зайду, если что, — сказал я и пошел наверх.

Между вторым и третьим этажом я столкнулся с ее сыном-меломаном. Эдик Брыжжак шел сверху с ведром и при виде меня остановился так резко, что вода плеснула ему на ботинок.

— О! Серега! — Он поставил ведро на ступеньку и вытер руку о штаны. — Ты ж вроде в деревне?

— На выходные приехал, — ответил я, разглядывая его.

Выглядел Эдик непривычно: трезвый, выбритый, в чистой клетчатой рубашке, заправленной в джинсы. Даже волосы были причесаны, что само по себе являлось для Брыжжака, как я помню, событием исторического масштаба. Но дело было не только в одежде. Две-три недели без алкоголя уже дали результат, который я, как врач, не мог не отметить: одутловатость с лица сошла, обнажив вполне нормальные скулы, белки глаз из мутно-желтых стали почти белыми, а серая, землистая кожа приобрела отдаленно напоминающий здоровый цвет. И даже спину он держал ровнее, перестав сутулиться и шаркать ногами.

— Мать, — коротко пояснил он, перехватив мой взгляд. — Бесов гоняет. Говорит, через грязные полы лезут. Ну и я, значит, теперь главный экзорцист с тряпкой. Мне нетрудно, а она от этого умиротворенная становится.

— Знаю, — сказал я, кивнув и испытывая при этом легкий укол совести, потому что сам и запустил в Альфие Ильясовне эту программу по изгнанию бесов через санитарную обработку. — Пообщался уже. Обещала мне компота.

— Компота! — фыркнул Брыжжак. — Она его, по-моему, в святой воде разводит. Для надежности!