Разница умолчаний - Каляева Яна

— Не могу ничего посоветовать, — папа покачал головой. — Не разбираюсь, как оно теперь все устроено в современной жизни.

Многие вокруг Леры имели мнение, как ей следует жить, и не стеснялись его высказывать. А единственный человек, к совету которого она бы прислушалась, ничего не советовал.

Они снова принялись обсуждать дачу, что там обветшало, что требуется чинить — это была привычная и понятная тема. Лера мельком подумала, что будь они в американском сериале, то принялись бы проникновенно беседовать о жизни, папа сказал бы, что любит ее и гордится ею, рассказал бы что-нибудь трогательное и воодушевляющее из своей биографии, например, как он пробовал что-то делать и никто в него не верил, но он упорно продолжал, и в итоге все у него получилось — в таком духе. Вот только в их семье чувства и всякие высокие материи не обсуждали никогда, предпочитали разговоры о мелком ремонте и коммунальных платежах. Лера ни разу не спрашивала, почему отец после сорока лет брака разошелся с мамой — да и почему, собственно говоря, вообще когда-то с ней сошелся. Не считая мужа, отец был самым близким ей человеком, но по душам они не разговаривали. Этому поколению мужчин как бы вообще не полагалось иметь чувства.

— Покажешь мне свои работы? — вдруг попросил папа.

— Конечно!

Лера достала планшет и запустила просмотр слайдов из подборки, в которой хранила лучшее из всего, что у нее получалось.

Пока папа смотрел, она сняла на телефон — фотоаппарат захватить не догадалась — его лицо с отсветами ее работ.

— Ну как? — волнуясь, спросила Лера.

Папа покачал головой:

— Я мало понимаю в современном искусстве… Люди у тебя хорошо получаются, Лерусик. Это же Ирина была там, в конце, подруга твоя?

— Да, она.

Фотосессия Гномы, на которую Лера опоздала, получилась неплохо, пара кадров вошла в Лерину презентационную подборку.

— Не замечал раньше, что Ира такая… умная. — сказал папа. — И печальная. Как будто в невеликие свои годы все уже про эту жизнь поняла.

Лера принялась мыть посуду, с грустью оглядывая въевшиеся пятна жира на столешнице. Когда папа будет на даче, она заедет сюда и все как следует ототрет. А при нем неловко — словно бы лишний раз подчеркивать его слабость.

Они еще немного посидели, и Лера вызвала такси.

Неделю спустя Лера собирала технику для первого в своей жизни заказа на живую съемку — предстояло снимать отчетный концерт в музыкальной школе. Телефон запищал — вызов с незнакомого номера.

— Але! — бодро ответила Лера.

Неужели ей повезло — в день первого заказа на живую съемку она получит второй?

— Лерочка, это тетя Женя… Евгения Викторовна, — пролепетал растерянный женский голос. — Ты меня, наверное, не помнишь… Я с папой твоим работаю.

В горле пересохло. Лера кивнула, забыв, что собеседница ее не видит. По интонации она уже все поняла.

— На обед собирались идти, когда ему плохо с сердцем стало, — сбивчиво рассказывала почти незнакомая Евгения Викторовна. — Скорую вызвали сразу, и приехала она за полчаса всего, только уже… поздно было. Я тут телефон для тебя записала. Там скажут, где и когда… ну… забирать.

— Что забирать?

— Кого… или что… Не знаю. Телефон морга, Лера.

***

В следующие дни у Леры не было ни одной свободной минуты, чтобы что-то почувствовать. Документы на место на кладбище, выбор гроба, организация поминок и транспорта, непрерывные звонки от знакомых и незнакомых людей… Прилетели мама и Надя с детьми, и пока Ромка встречал их в аэропорту, Лера металась по квартире, убирая наверх бытовую химию. Разбила чашку, и когда панически выметала осколки, разбила еще и тарелку.

С приездом родственников суета возросла многократно. Мартышки перебили оставшуюся посуду, раздербанили Ромкины коллекционные комиксы, извлекли из шкафчика под потолком средство для прочистки труб и едва не выпили — Надька порывалась вызывать скорую и долго не могла поверить, что крышечка действительно не откручена. В свои три и пять Мартышки еще не понимали концепцию траура, зато твердо знали, что окружающие существуют для того, чтобы их развлекать и радовать; окружающим деваться было некуда.

Мама выглядела совсем потерянной — и не скажешь, что уже несколько лет не жила с мужем. Лера подумала, что смерть — штука странная: даже если человека уже давно почти нет в твоей жизни, его уход как будто перечеркивает ваше совместное прошлое. Умирает ведь не только пенсионер-сердечник из подмосковной квартиры — вместе с ним умирают и вихрастый студент с гитарой, и молодой отец с вечно красными от недосыпа глазами, и мужчина в расцвете лет, только что построивший дом для своей семьи. Те, кого на самом-то деле давно уже не существует, но только теперь это несуществование становится окончательным.

Ромка все эти дни был рядом — терпеливый, внимательный, готовый на любую помощь. Он взял на себя переговоры с похоронным агентом и решал организационные вопросы даже раньше, чем Лера успевала их заметить. В морг тоже поехал сам, от этого Лера и ее семья были избавлены. На работу не отвлекался, даже в телефоне не залипал. После Вьетнама они так толком и не поговорили, но горе сплотило их, сделало неважными ссоры и неурядицы — по крайней мере, Лера пыталась так думать.

На поминки собралось неожиданно много народу — Лера с трудом узнавала в этих стариках веселых молодых мужчин и женщин из своего детства. О папе, впрочем, они говорили мало — больше обсуждали собственное здоровье, врачей в городской поликлинике, рост цен на коммуналку. Леру это сначала злило, но потом она поняла, что эти старики собираются вместе только на похоронах кого-то из них и трещат о чем угодно, лишь бы не «кто следующий? не я ли?» И еще ей казалось, что все они смотрят на нее с осуждением — бесполезная, безработная и бездетная дочь, она даже не смогла дать отцу денег на операцию, без которой он умер в шестьдесят пять. Лера понимала, что ничего такого они не думают — вообще не думают о ней, думают о себе. Но отделаться от этого ощущения не могла.