Подвиги Арехина. Пенталогия - Щепетнёв Василий

Видно, подобная мысль, пусть и с опозданием, дошла до женщины. Она засуетилась, стала предлагать чай с настоящим сахаром и блины со сметаной.

Отказываться Арехин не стал. Откажешь — напугаешь, а ей и так здесь тяжело, в городе. Пусть думает, что умаслила московских комиссаров. Съели по блинку, выпили по чашечке чаю (настоящего, Алакамского) и распрощались.

— И с продуктами в провинции не так плохо.

— Ты бы сюда лет этак пять назад приехала… — сказал Арехин.

— А что, было лучше?

Чека от агрономического института отличалась разительно. Лишь в октябре Шкуро вешал людей только по подозрению, что они — чекисты, а сейчас мужчин здесь было — куда агрономам-ветеринарам. И всяк занят, при деле, при чекистском пайке.

— Где начальник губчека? — спросил Арехин у человека в кожанке. Тот оглядел Арехина с головы до ног, фройлян Рюэгг с ног до головы, и только потом сказал:

— У себя начальник губчека.

— Тогда веди, и быстро. Дело государственной важности.

Слова простенькие, а сказаны доходчиво. Чекист повернулся как последний шпак и повел Арехина с фройлян Рюэгг на второй этаж.

Перед кабинетом начальника стояло человек двадцать, все больше обывателей.

— Ждите, — сказал чекист, и ушел, недоумевая, зачем он их, собственно, привел, когда мог и просто сказать. Или послать.

Но ждать Арехин не стал. Взяв за локоть фройлян Рюэгг, прошел в дверь.

Никто не возмутился. Быть может подумали — ведут контрреволюционную дамочку на допрос. Быть может, даже пожалели ее. А некоторые пожалели, что допрашивать будут не они.

За дверью оказалась комната поменьше, и там пять человек о чем-то спорили. О чем — понять было трудно, слов было много, но все одинаковые.

Но, о радость, была ещё одна дверь, без надписей и табличек, но оббитая кожей.

— Валецкис не ушел ещё? — спросил Арехин у спорящих.

— Нет, — ответил один, и продолжил, обращаясь к остальным: «мать-мать-мать»

Так же решительно Арехин распахнул и вторую дверь.

— Товарищ Валецкис? Давайте, помогу, — он взял из руки чекиста пузырек с йодом, палочку с ваткой, аккуратно обработал и перебинтовал рану на плече. — В другой раз перекисью промойте. Что ж сами, неужели помочь некому?

— Да ну… Царапина ведь. Подумают, авторитет надуваю, — ответил Валецкис. — А вы, собственно, по делу или так… раны перевязываете?

— Вообще-то я по делу, — и Арехин положил мандат на папку с бумагами.

Читал Валецкис быстро. Уже хорошо. Подписи его удивили, но не потрясли. Тоже неплохо. Только пункт о специальных полномочиях заставил поднять глаза:

— Что, и чекиста тоже?

Арехин уголками рта обозначил улыбку.

— И даже меня, например?

Арехин рассмеялся.

— Что… и выше кого?

— Без веских оснований я и мушку не трону, — пообещал Арехин и продолжил:

— Что ж это ты, товарищ, насчет картин в Москву отписал? Думаешь, в Москве иных дел нет, как картины сторожить?

— Я не писал, — удивился Валецкис.

— А это? — Арехин положил письмо.

— Ну, печать моя. А подпись — нет, не моя.

— Думаешь, в Москве твою подпись знают? Раз из воронежского губчека бумага, и подписано твоей фамилией, и печать соответствующая, что должен думать товарищ Дзержинский?

— Так это письмо до Дзержинского дошло?

— И до Троцкого тоже. Видишь, карандашом написано — «Может, Арехина послать?» и загогулина. Это рука Льва Давидовича. И другим карандашом, помягче: «Пусть съездит, не повредит». А это как раз Феликс Эдмундович руку приложил.

— А ты… А вы, то есть, Арехин и есть?

— Я — Арехин, а это фройлян Рюэгг, спецпредставитель Коминтерна.

— И все из-за картин?

— Все из-за письма. Если губчека такие письма рассылает, значит, нужно посмотреть, что и как.

Валецкис натянул гимнастерку — на два размера больше, чтобы перевязка на руке не выделялась, потом отдал письмо и мандат Арехину.

— Если нужно, значит нужно. Скрывать мне нечего. Положение сложное. На юге губернии ещё недобитые белые рыскают. Тут, в окрестностях поспокойнее, но тоже не сахар. То есть сахар ещё есть, а с хлебом похуже. Шкуро и остальные похозяйничали осенью и вымели, что смогли — зерно, скотину, даже сено с собой увезли. А в ноябре, как отбили город, приказы приходят — любой ценой продразверстку выполнить. Любой-то любой, а какой? Прислали вот тоже из Москвы помощь. Есть тут одно место в городе, там меновой торг велся — копеечный, а всё ж. Туда москвичи и пришли. Сдавайте, говорят, зерно в план разверстки. Добровольно.