Животное помчалось не по прямой, а полукругом, пытаясь стряхнуть со спины остатки бамбуковой будки. Не получилось; тогда оно рухнуло на бок, начав валяться по земле, взбрыкивая ногами, словно играющая кошка, но только от такой игры земля явственно подрагивала.

Излишне говорить, что от такой жуткой «игры» в рядах наступавших началась форменная паника. Спасаясь от бешеной туши, воины бросали всё, что держали в руках, а для меня фраза «бежали так, что пятки сверкали» обрела вполне себе зримую картину мелькания светлых пяток чёрных ног.

А я между тем разбил второй кувшин о спину следующего животного. Его «экипаж» оказался более сообразительным и лихорадочно перерубил канат ещё до того, как мой напарник пустил стрелу. Гулко брякнула освобождённая цепь по брёвнам частокола, прошипела отлетающая стрела, опять послышались знакомые визги, но на это раз погонщикам удалось спуститься аккуратно, не дожидаясь, пока слон взбесится. Будка не загорелась, но зато слон оказался совсем шальным и, вместо того, чтобы по примеру своего собрата упасть наземь и задавить огонь, принялся, трубя, нарезать круги, разгоняя в разные стороны всё, что когда-то было вражеским войском.

Видя, с какой скоростью гонят прочь остальных животных, я отказался от продолжения игры и смог перевести дух. Мальчишка-подручный был в полном восторге и буквально приплясывал (отчаянная голова, и смерти, балбес, совсем не боится!); стрелок стоял сумрачным: видать, в его голове шевельнулись все тысячелетние предрассудки о том, что нужно почитать духов джунглей.

– Потуши факел, засранец!- цыкнул я на пацанёнка.

Он послушно выхватил из-за пояса тряпку и задушил ею пламя, завернув в неё оголовье факела.

Бегство всех слонов, обеспечившее тяжёлые потери, снова ударило по боевому вдохновению противника, и он откатился прочь. Я, издёрганный событиями уходящего дня, топал назад; воины расступались передо мной, а в их глазах я читал то суеверный ужас, то робкую надежду. За мной шагали молчаливый стрелок, по-хозяйски тащивший под мышкой смертоносный бочонок, и шустрый мальчишка-поджигатель, гордо задиравший нос и то и дело приплясывающий от радостного возбуждения.

На обратном пути мне попался тот самый несчастный, что потерял любимую (или кто она вообще там ему была?) Он по-прежнему сидел, прислонившись спиной к частоколу, смотрел невидящими глазами, слегка раскачивался и тихо напевал или стонал. Я остановился рядом, посмотрел на боевой лук, лежавший рядом ненужной вещью, затем слегка пнул тоскующего по бедру:

– Ты, встать! Идёшь за мной! Теперь ты подчиняешься мне!

И зашагал дальше.

Мальчишка-поджигатель тут же переключился на сидевшего, что-то возбужденно-испуганно ему залопотал, начал тормошить, тянуть. Стрелок тоже что-то сказал. Я обернулся через плечо: эти двое чуть ли не насильно волокли бойца, попавшего в прострацию, за мною вслед. Никто не пытался им возражать.

Должен признаться: когда я натаскивал стрелков быстро смачивать и подпаливать стрелы так, чтобы при этом не пережечь тетиву и не обжечь себя или товарища, то мне пришлось изрядно полютовать, прежде чем стала получаться слаженная работа. Со мной рядом отирался переводчик, который сам лично советовал мне «быть построже» и поэтому как бы не замечал мои пинки и затрещины, что я щедро раздавал аборигенам ради премудрости науки.

У меня тогда появилась проблема: мне не хотелось одного из бойцов делать поджигателем, т.к. при этом мы теряли стрелка, а их и так было мало, но, назначая на эту роль всех по очереди, я получил бардак, поскольку скорость разведения огня у всех оказалась очень разная, и с факелом они обращались с разной степенью расторопности. Один придурок вообще ухитрился пережечь натянутую тетиву, звонко лопнувшую и стегнувшую лучника по лицу, который едва не упал из-за того, что натяжение резко пропало – а ведь у него в руках была горящая стрела… Ещё хуже было то, что обиженный бросил ставшее бесполезным оружие и кинулся на обидчика в драку с кулаками – полный позор перед простым народом! Это разве дисциплина?!- их ещё лупить и лупить!

Толмач решил мою проблему просто: повелительным тоном окликнул одного из мальчишек, сидевших для наблюдения за невиданной ранее военной потехой – как мы когда-то, разинув рот, смотрели за тренировками в школе боевых искусств, которые вёл мой покойный Учитель. И ведь угадал: паренёк и факел поджигал ловко, и стрелы от его огня разгорались быстро и аккуратно – нам попался прирождённый поджигатель и страстный любитель огненных забав.

На мои протесты о том, что я не могу отрывать ребёнка от родителей для войны, поскольку на ней ведь и того, убить могут, а мне потом тяготиться совестью и отвечать, и, вообще, война – это детям не игрушка, переводчик лишь бросил в ответ, что во время войны у меня есть полное право требовать от любого жителя всё, что угодно,- лишь бы это требовалось для войны. А, если ребёнок проявит трусость, то и карать его можно как полноправного солдата.

Ну, ни фига себе у них тут простота… Жестокий лес, жестокий мир, жестокие люди. Постоянно улыбаются, а вот поди ж ты… Сколько рядом со мной плечом к плечу стояло людей, начиная с Малька?- много, ох, много, и мало кто остался жив. Всё потому, что моя судьба – ходить там, где опаснее всего. Ладно, если нам действительно станет жарко, то малец, дай Боги, сам убежит, а гоняться за мальчишкой в городе, стоящем на сваях в воде,- для врагов дело дохлое.

Вот так и прилепился этот сорванец к моему десятку – на лютую зависть своим друзьям, наблюдавших всю эту простенькую процедуру «приёма в армию»…