Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Розин Юрий, Молотов Виктор

Какое-то долгое мгновение они глядели друг на друга. А потом Ася, не сказав ни единого слова, отставила бокал, поднялась с места, нависла над ним, взяла Сёму обеими руками за лицо и поцеловала, крепко, мощно, не таясь больше ни от кого и ни от чего.

[Ура! С Новым годом нас всех!]

Выехали мы ранним утром, ещё затемно, когда фонари на нашей улице только-только погасли. Варя ещё накануне собрала вещи у Лары, у которой жила всё это время, и приехала к Лавке с одним небольшим саквояжем.

Сани подали прямо к крыльцу, просторные, на четверых с поклажей, и мы погрузились всей командой: я, Варя, Ася и Сёма. Лару с Николаем не звали, у тех на каникулы были свои планы, и я не исключал, что планы эти у обоих были друг на друга.

Первого числа мы всей компанией побывали в Грозовской опере, на повторе новогоднего представления, по личному приглашению Цаплина. Голос его звучал во всю вернувшуюся мощь, со сцены он отыскал глазами нашу ложу и поклонился в её сторону, и понравилось всем, даже Сёме, который оперы прежде сторонился как чумы.

А второго числа, то есть вчера, в Лавку постучал посыльный из ОБЛИКа и под расписку вручил Асе долгожданную лицензию. Длинный путь, с поручительством Аркадия Силыча и прошением, завершился: отныне Ася была вправе колдовать открыто и практиковать за деньги. Так что на курорт она ехала уже законной колдуньей, и по ней было видно, что это знание греет её не хуже печки.

Дорога лежала на север, в «Снегирёво», день санного пути по зимнику. Зима стояла глубокая, настоявшаяся.

Всё кругом замело за последние дни: поля лежали белые и нетронутые до самого горизонта, и настил на них блестел под низким солнцем колкими искрами. Ели вдоль дороги несли на лапах шапки снега, и время от времени какая-нибудь из них, не выдержав, роняла свою ношу с мягким ухом, оставляя за собой снежную пыль.

Полозья шли по накатанному с ровным шипением, лошади дышали паром, и в этом всём было что-то усыпляющее, отчего разговор то завязывался, то сам собой стихал.

Посередине саней, между сидений, стояла печка-артефакт, обогревавшая нас всех, и от неё по ногам шло ровное тепло. Но часа через три пути она вдруг крякнула, мигнула нутром и потухла.

Холод подобрался быстро, минут за десять: сначала остыли ноги, потом начали стынуть и спины. До перекладной станции оставалось ещё далеко, никак не меньше двух часов, и я полез чинить на ходу.

Чинить артефакт в трясущихся санях оказалось занятием на большого любителя. Я снял кожух, заглянул внутрь и понял, что контуры полуживые, выработались, и по-настоящему их тут, в чистом поле, не починишь, нечем.

Оставалось одно: привести печку в чувство, перевязать обводы так, чтобы она дотянула до станции хотя бы на самом малом ходу. Я согнулся над ней в три погибели и принялся за дело. Сани подбрасывало на каждом ухабе, меня дёргало вместе с ними, и особенно весело дёргало в те мгновения, когда пальцы шли над горячей ниткой питающего контура, к которой никак нельзя было прикасаться: чуть тряхнёт не вовремя, и обожжёт до волдыря.

Я ловил ритм дороги, выжидал между ухабами и вязал по чуть-чуть. На очередном броске сани наподдали так, что меня сорвало с места и кинуло прямо на Варю.

Я не упал, упёрся рукой в борт, но прижал её собой всю, и, прежде чем сесть обратно к печке, не удержался и чмокнул её в нос. Варя порозовела до ушей и спрятала улыбку в воротник, а Ася со своего места демонстративно закатила глаза.

Печка в итоге ожила, затеплилась вполсилы, на честном слове, но этого хватило: до перекладной станции мы дотянули, не закоченев. Там нам сменили лошадей, отпоили всех горячим сбитнем, и дальше сани пошли уже с исправной казённой печкой.

В «Снегирёво» въехали после обеда, часам к пяти, уже в ранних северных сумерках. Курорт открылся издали, с поворота зимника: в синеющей долине меж лесистых холмов горело огнями целое селение.

Богатое было место, ухоженное. Главное здание в три этажа сияло всеми окнами, дорожки были расчищены до самого камня и подметены, фонари горели вдоль всех аллей ровными цепочками, и даже снег по обочинам лежал аккуратными белыми валами, как по линейке.

Консьерж за стойкой сверил наши бумаги, одобрил заселение и щёлкнул пальцами носильщикам, чтобы те подхватили багаж. Сёма свой не отдал, удержал тюк на плече и так и понёс сам: непривычно ему было, чтобы за него носили, всю жизнь сам таскал.

Нас проводили по аллее к домику номер шесть и представили хозяйство. Дом был ладный, бревенчатый, на четверых с запасом. Большая гостиная с печью и мягкими креслами, четыре спальни, каждому своя, плюс большая ванная комната.

А за гостиной открывалась пристройка с банной зоной, ради которой сюда мы, собственно, и ехали. Купальня с большой каменной чашей, в которую подавалась железистая минеральная вода: грел её не котёл, а магический контур, вделанный в камень, и температуру можно было двигать, хочешь горячее, хочешь холоднее.