Искатель, 2011 №5 - Юдин Александр Валентинович, Ранюк Денис, «Искатель» Журнал, Ивахненко Андрей

К концу нашего недолгого путешествия, мне была ясна вся картина. Целиком. От и до.

Толкнув массивную дверь, я пропустил женщину вперед, сам двинулся следом. В коридоре перед кабинетом с фамилией «Дубровин» я указал ей на жесткий деревянный стул:

— Присаживайтесь, позже вас пригласят, — и вошел внутрь.

— А еще, Виктория Львовна, — услышал я полный сердечности голос, — примите самые искренние извинения. Но вы должны понимать: такова наша работа — подозревать всех и вся. Благодарить же за скорое завершение дела вы должны...

Я откашлялся, две пары глаз уставились на меня в немом изумлении.

— А вот и тот, о ком писали все газеты, — растерянно пробормотал Дубровин и указал пальцем в мою сторону. — Его благодарите, Виктория Львовна... Что за вид у тебя, дружок?!

Я бросил взгляд в зеркало за дверью. Внешний вид мой действительно требовал объяснений. Правую сторону лица покрывала корка запекшейся крови, рубашка была разорвана, из-под нее выглядывал расстегнутый бронежилет. Не хватало пистолета наизготовку, но с ним меня просто не пустили бы в здание прокуратуры.

— Долго рассказывать, — ответил я. — Михайлов звонил?

— Звонил.

— Откуда?

— От Гатчина, из ФСБ. Сказал, что там такое, такое!.. А потом обещал рассказать все при встрече. — Дубровин посмотрел на часы. — Скоро должен подъехать... Ну? Так ты порадуешь нас?

Виктория подошла, осторожно коснулась моей щеки.

— Спасибо вам, Иван Петрович, — сказала она. — Если бы не вы, мне пришел бы конец. Я думала, что если еще всего несколько часов пробуду в камере, то сойду с ума. Спасибо...

— Иван! — продолжал настаивать Дубровин. — Не трави душу. Чем все закончилось, я и глядя на тебя могу догадаться. А вот с чего началось?

— С картины, — улыбнувшись ответил я.

— Не понял. С какой картины?

Я достал и развернул очередную карамельку. Перевел взгляд на свою клиентку.

— Вот, Виктория Львовна знает, с какой...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тремя днями ранее

Май на дворе в то утро свирепствовал. Погода стояла сырая, омерзительный ветер пробирал до костей. Девственную лазурь стальным панцирем стягивали хмурые облака, и ползли они настолько низко, что их, казалось, можно было разогнать обычной метлой прямо с крыши моей «хрущевки».

В сторону автомобильной стоянки, где каждое утро дожидалась меня моя «старушка», я двигался не спеша — на работу все равно опоздал. Любочка — мой секретарь и бухгалтер — попытается, конечно, устроить мне разнос, и не слабый, но я за те несколько месяцев, что мы вместе работаем, научился закрывать на это глаза. И тем не менее было бы просто восхитительно, если бы она в конце концов научилась закрывать глаза на опоздания своего патрона. К слову, совсем нередкие.

«Голубка» моя, дряхлая и давно не мытая, встретила хозяина радостным всхлипом отключаемой сигнализации. Совершая ежедневный утренний моцион вокруг машины, я с каждым шагом убеждался, что за минувшую ночь с нею не приключилось ничего злонамеренного: «дворники» были на месте, колеса тоже, фары своими грязными стеклами выражали мне искреннюю признательность за поистине отеческую заботу.

Покончив с обходом, я забрался за руль, запустил двигатель и по улицам, съежившимся от холодов, что насиловали город уже неделю, двинулся в направлении центра, к своему офису.

Предприятие свое — частное сыскное бюро «Надежда» — я открыл семь месяцев назад. Я — это Иван Петрович Панин, тридцатидвухлетний брюнет среднего роста с серыми глазами, внушающим уважение подбородком и отлично развитой мускулатурой. Развитой, впрочем, до разумных пределов. Мозги мои, разумеется, также всегда при мне, и во многих ситуациях пользуюсь я ими вполне рационально — работа в милиции учит этому всех. За редким, правда, исключением.

В прошлом я — оперуполномоченный отдела уголовного розыска УВД Ясноволжска. Проработал на этой должности без малого двенадцать лет, занимался делами об убийствах и тяжких повреждениях. Работа захватывала, увлекала, заставляла отдаваться ей так же, как отдается молодая жена своему супругу в первый месяц их обоюдного блаженства и медовой услады. Все было здорово, все было великолепно.

Но однажды произошел срыв. Я не консультировался у психиатра, поэтому не могу утверждать, являлось ли это нервным срывом, однако в какой-то момент я почувствовал, что устал. Устал от вида трупов, от вида их крови и разбросанных мозгов; меня стали приводить в бешенство ночные вызовы к местам происшествий, вызовы к начальству и ежедневные оперативки. Даже созерцание офицерского мундира мгновенно начинало вытягивать из меня приступы икоты. А уж о деятелях, являвшихся моими постоянными клиентами по долгу службы, говорить, я думаю, не стоит и вовсе.

Я много раз спрашивал себя: «А не рановато ли это со мной? Мне всего-то тридцать с небольшим. Что происходит?» Я задавал и задавал себе эти вопросы и, в очередной раз не найдя ответа ни на один из них, подал рапорт. Истинную причину своего ухода я, конечно же, не открыл никому. Объяснил лишь, что нашел себе другую, более высоко оплачиваемую работу.

Наверное, увольнение мое и было одним из тех немногих случаев, когда свои мозги я использовал не по назначению. Потому что около года назад (день тогда, помню, стоял теплый и дождливый) я почувствовал, что соскучился по всему, чем жил последние двенадцать лет. Меня стала донимать тоска по моим «жмурикам» — неважно, свежие они или «с душком», по звонкам среди ночи, по ребятам из нашего отдела и так далее.