Рождественские истории - О. Генри Уильям, Куприн Александр Иванович, Достоевский Федор Михайлович, Грин Александр Степанович, Джером Клапка Джером, Аверченко Аркадий Тимофеевич, Андерсен Ганс Христиан, Чарская Лидия Алексеевна, Гайдар Аркадий Петрович, Гофман Эрнст Теодор Амадей, Лагерлёф Сельма Оттилия Ловиса, Толстая Софья Андреевна

– Ах, какая прелесть! Как он хорош! Я его слышала в «Фаусте», – лепечет Мери Щербет. – А вы, Диночка, слышали его?

Диночка краснеет до ушей от стыда и обиды. Точно она маленькая! Не слышать Шаляпина, когда все её гости слышали его! И почему это мамуся и папочка не берут её в театр?

Она старается пробурчать что-то в ответ этой несносной Мери, вся малиновая, как вишня, но неожиданно взор её падает на двоих детей, одетых скромно, почти бедно, стоящих в уголку залы и с восторгом взирающих на пышно убранную ель.

Ещё ярче вспыхивают щёки Диночки при виде этих бедно одетых ребятишек, детей папочкиного секретаря, незаметного, очень бедного человека, которого почему-то, однако, особенно ценит и уважает папочка.

Диночка чувствует какую-то неловкость перед своими нарядными сверстниками и сверстницами от присутствия этих двух «замарашек» на её блестящем вечере в рождественский сочельник. А тут ещё Макс Весенцев, изящный юный праведник в ослепительно белых перчатках, во франтоватых манжетах и воротничке, вскидывает пенсне на нос и, глядя на неприятных Диночке гостей, цедит сквозь зубы:

– Что сие за явление? Откуда такие прелести?

Диночка уничтожена вконец. Противный Макс! Недостаёт ещё, чтобы он принял этих детей за настоящих гостей её, Диночки. Куда как приятно! Между тем «прелести» и не думают смущаться. И братишка, и сестрёнка – в восторге от ёлки оба. Ваня и Нюта ничего подобного не видели ещё за свою коротенькую жизнь. Дома у них бедность, нужда, недостаток. О ёлке, конечно, и помина нет. Спасибо ещё доброму папиному начальнику, что позвал их сегодня к себе на ёлку… Уж и ёлка же! Ёлка словно в сказке! Во сне такой не увидишь, пожалуй! Ваня и Нюта ошеломлены. Глазёнки их горят. Руки сами собой тянутся к нарядному, очаровательно красивому деревцу. И дети, забывшись, громко делятся впечатлениями друг с другом.

– Ваня, ты погляди! Огоньков-то сколько, жёлтые, синие, красные, голубые! – восторженно лепечет Нюта.

– А паяц-то, паяц, ишь какой забавный! – указывая пальцем на красивую, висящую на ближайшей к нему ветке безделушку, вторит ей, тоже захлёбываясь от восторга, Ваня.

– А пряник-то какой огромадный, видишь? И мишка, гляди, мишка! Совсем как живой!

О, это уже слишком, по мнению Диночки. Она вся как на иголках…

– Точно дети с улицы! Никакого воспитания – ну, решительно, никакого! Просто стыд и срам!

И она украдкой обводит глазами своих гостей.

Какие у тех насмешливые лица и улыбочки! Ах, зачем только папочка позвал таких невоспитанных детей! Что о них, Переверзевых, будут думать их «настоящие» гости! Какое общество увидят они здесь!

До ушей Диночки долетает насмешливая фраза Мери Щербет, ужасной аристократки:

– Ma chere, откуда вы раздобыли этих дикарей?

– О, они попали сюда прямо с необитаемого острова! – острит Макс.

– Милая непосредственность! Она очаровательна! – смеётся Саша Майкова. И непонятно: добродушие или насмешка таится в этом смехе у неё.

Неожиданно Воля (ох уж этот ужасный Воля!) прибавляет, обращаясь к Диночке:

– Вы давно дружите с этими детьми? В прошлом году я их что-то здесь не видел.

О, это уже чересчур!

Красная, как пион, Диночка срывается с места, бросается к ёлке, не глядя срывает с неё две первые попавшиеся бомбоньерки и суёт их в руки Ване и Нюте.

– Вот-вот… – лепечет она с опущенными ресницами и рдеющими щеками – возьмите это себе на память с нашей ёлки и идите домой. Сейчас начнутся танцы, а вы всё равно не умеете танцевать!

И так же быстро возвращается к кружку молодёжи.

Ещё год промчался в жизни Диночки. Тяжёлый, печальный год.

Папочкины дела пошатнулись. Пришлось «сократиться» во всём ещё недавно богатой, ни в чём не отказывающей себе семье. Из огромной квартиры Переверзевы переехали в маленькую. Отпустили мисс Фанни и отказали всему штату прислуги. Осталась няня Астафьевна, как непременный член семьи, да кухарка Матрёша, служившая раньше у них судомойкой на кухне, при поваре.

Но беда никогда не приходит одна. В довершение всего заболела Диночка. Заболела как-то странно. Слабость, бледность, вялость и полная апатия при полнейшем отсутствии какой бы то ни было боли приковывают теперь подолгу к кушетке Диночку.

Теперь она уже настоящая «снежная королева»! Личико у неё, как у Снегурочки, и маленькое-премаленькое, с кулачок! А глаза огромные, как сливы. И горят так ярко лихорадочным, нездоровым огнём.

Мамуся без слёз не может смотреть на это бледное личико, а папочка только хмурится и молчит.

И Диночка молчит… Кутается в платок, мучимая лихорадкой и мечтой о том, как было бы хорошо, если бы она сделалась здоровой!

Опять сочельник…

Но как мало похож он на тот, прошлогодний! Бледная Диночка лежит на диване. Маленькая, скромная ёлка стоит перед ней на столе. И большая тоска холодит сердечко бедной «снежной королевы».