Его Светлость, вы - мой краш тест - Любвизар

Маша открыла глаза и сразу поняла: дело дрянь. Потолок оказался не привычным белым натяжным, а тёмным, с массивными балками, затянутыми паутиной. И ладно бы просто паутина, так одна — размером с хорошую ладонь — мерно покачивалась от её собственного дыхания. Маша моргнула, но мусорный пейзаж никуда не делся.

Вокруг шлейфом стоял такой густой аромат, будто в одном ведерке замешали сырой подвал, немытую лошадь и прогорклое масло. Сроду она не жила в подвалах и к лошадям близко не подходила, но этот дух въелся в ноздри мгновенно. Маша попыталась сесть, и одеяло сползло, обнажив старое тёмное платье с застиранными кружевами на груди. Тут же пробрал колотун: под платьем не обнаружилось ровным счётом ничего тёплого, а дубак в комнате стоял, как в мартовской Москве при отключенных батареях.

«Где я?» — без особой надежды спросила она про себя, но внутренний гид промолчал. На тумбочке у кровати обнаружился глиняный кувшин, в котором плавала бурая жижа, а рядом примостился кусок хлеба. Плесень на нем разрослась до масштабов мегаполиса и, похоже, уже готовилась выдвигать своих депутатов.

Маша поднялась, и пол под ногами плавно поплыл. Ноги вытянулись, похудели и заканчивались узкими ступнями — в них не ощущалось привычной тяжести. Она осторожно подошла к тусклому зеркалу на стене. На неё глянула незнакомая баба лет тридцати с острым подбородком, испуганными серыми глазами и тёмными паклистыми волосами в небрежном пучке. Вид у бабы был такой, будто её неделю морили голодом, а в перерывах заставляли рыдать по расписанию.

— Это еще что за новости… — сказала Маша.

Голос опустился, осел и хрипел, словно она всю ночь орала на рок-концерте. Она отступила, опираясь на шероховатый холодный камень стены. Ощущение было неприятно-настоящим, с пылью и выбоинами.

Дверь скрипнула, и в щель просунулась кудлатая голова в грязной рубахе. Парнишка с дикими глазами оглядел Машу, мгновенно уткнулся носом в пол и запричитал на распев:

— Миледя проснувшись? Мы тут водицы для умываньица притащыли, ага.

Он грохнул у порога деревянное ведро и дал деру по коридору, да так, что пятки засверкали. Маша прищурилась: да её тут боятся. Не уважают, а именно шарахаются, как от чумы. Она подошла к ведру. Вода внутри плавала мутная, с песком и сухими козявками. Умывать этим лицо расхотелось, так что она просто сполоснула пальцы, вытерла их о подол и вышла в коридор.

Вокруг тянулся тёмный тоннель с низким потолком и чадящими факелами. Стены буйно заросли зелёной плесенью, а гнилые доски пола подозрительно прогибались при каждом шаге. Пройдя метров десять, Маша уперлась в массивную дверь с резным гербом — какая-то крылатая тварь с мечом в когтях.

«Замок, — с тоской подумала она. — Попала. Средневековье, фэнтези, плесень и сплошной запуск бытовухи. Красота».

За дверью кто-то взвыл. Вопль вышел душевный, театральный, с явным перебором драматизма. Маша притормозила. Стон повторился, а следом донесся бабий голосок, заходившийся в причитаниях:

— Милорд-батюшка, да что ж это! Бледнехонек весь, ай нехорошо вам?

— Умираю я, — отозвался густой мужской баритон, в котором пробивалась откровенная лень. — Оставьте меня… Дайте помереть в тишине да покое.

Маша плечом толкнула дверь.

Внутри воняло ещё ядренее. По стенам висели гобелены, на которых рыцари покрылись пушистым мхом. В центре комнаты возвышалась кровать с балдахином, откуда живописно свешивалась бледная рука.

Рядом суетилась бабка в чепчике. В руках она сжимала глиняную кружку с дымящейся дрянью и упорно пыталась впихнуть её в рот лежачему, а тот отворачивался и отмахивался.

— Кажи, кому говорю, оставь! — капризничал мужчина. — Всё, не поможут зелья. Мой час пришел, сушите весла.

Маша подошла ближе. На подушках развалился тощий детина с длинными тёмными патлами. Глаза у него были большие, но выражали исключительно скуку и легкое раздражение. На вид ему едва стукнуло тридцать, хотя синяки под глазами и мертвенная бледность намекали, что парень не видел солнца с самого рождения.

Мужчина засёк её и осекся. На лице мелькнула паника, но он тут же снова закатил зрачки к потолку и застонал с пущим надрывом:

— Анна, уйди… Не мучай меня своим видом. Я уж одною ногой там.

«Анна, — зафиксировала Маша. — Стало быть, я Анна. А это мой ненаглядный. И он тут умирать собрался».

Она без лишних реверансов уселась на край кровати. Мужик вздрогнул и попытался отползти, но упёрся лопатками в стену.

— Выглядишь паршиво, — отрезала Маша, сканируя его физиономию. — Румянца нет, но и серости, которая бывает перед кончиной, тоже не видать. Дышишь ровно, а задыхаешься, только когда глаза под лоб закатываешь. Ну-ка, горячий?

— Чего-о? — вылупился он.

— Температура, говорю, есть? — Маша бесцеремонно приложила ладонь к его лбу. Парень дёрнулся, но остался на месте. Кожа оказалась сухой и нормальной. — Холодный как лягушка. Где болит-то?

— Везде-е, — трагически затянул он. — Внутренности крутит, кости ломит, сердце в клочья рвется.

Маша сгребла его за запястье. Пульс стучал спокойно, даже чуть лениво. Она надавила пальцами на предплечье — ноль эмоций.

— Тут больно?

— Не-а.

— А тут? — она с нажатием прошла по плечу.