— Да, — ответила она, и ее глаза неожиданно для нее самой наполнились слезами.

А сосед продолжал смотреть мимо нее в окно.

— Снег... Почему каждый раз этот проклятый снег? — спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Снег, снег... Мне хочется умереть, — продолжал он, произнося это как-то между прочим.

— Мой отец умер, — сказала Джери-Ли.

Первый раз за все это время он посмотрел прямо на нее. В его голосе появилась нотка смущения.

— Извините, — сказал он. — Я не заметил, что говорю вслух.

— Не беспокойтесь.

— Я вовсе не хотел... чтобы вы заплакали.

— Я не плачу! — сказала она с вызовом.

— Конечно, не плачете, — согласился он тут же. Она ощутила странную боль в животе, какой прежде не испытывала, и с чувством стыда подумала, что уже долгое время не вспоминала об отце. Пожалуй, отчиму оказалось совсем не так уж и трудно занять место отца в ее сознании.

Лицо соседа показалось ей худым и морщинистым.

— Вы ездите в колледж? — спросил он.

— Да.

— Какой курс?

— Второй.

— Вы выглядите старше, — сказал он. — Я бы подумал, что вы уже выпускница.

Его бледные щеки слегка порозовели. Может, от смущения?

— Я надеюсь... Я имел в виду... Я вовсе не хотел вас обидеть. Я не так уж много знаю о молоденьких девушках...

— Все о'кей, — сказала она. — Мне обычно дают больше лет, чем на самом деле.

Он улыбнулся, почувствовав, что сделал ей приятное своей ошибкой.

— И тем не менее, простите меня, — сказал он и представился:

— Уолтер Торнтон.

Она совсем по-девчоночьи вытаращила глаза.

— Вы — тот самый? Он не дал ей закончить.

— Да, да, тот самый Уолтер Торнтон, — сказал он торопливо.

— Но, — выдохнула она, — вы каждое утро ездите этим автобусом... Он рассмеялся.

— А вам известен иной путь к станции?

— Но у вас две пьесы на Бродвее одновременно... и еще фильм...

— И еще я не вожу машину, — он взглянул на нее. — Откуда вы знаете все это обо мне?

Он спросил это из чистого любопытства.

— Господи, здесь все это знают!

— Странно. Обычно в школах девочки знают об актерах, а не о писателях.

— Я хочу стать писателем, — сказала она гордо.

— А почему не актрисой? — удивился он. — Вы достаточно красивы, чтобы стать актрисой.

Она вспыхнула до корней волос.

— Почему вы так говорите? Разве я не могу хотеть стать писателем?

— Конечно можете, — признался он. — Просто это несколько необычно.

Большинство девушек мечтают поехать в Голливуд, стать кинозвездами.

— Может быть, я тоже поеду туда, — сказала она задумчиво.

Тем временем автобус замедлил ход, — они приближались к железнодорожной станции. Мужчина встал и улыбнулся девушке.

— Увидимся завтра и еще поговорим.

— О'кей, — согласилась она.

Джери-Ли следила за его высокой фигурой в развевающемся на ветру плаще до тех пор, пока он не скрылся в зале ожидания нью-йоркского экспресса, прибывающего в 8.07.

Берни Мэрфи, парень, с которым она в тот год дружила, ждал ее перед школой.

— Ты знаешь, с кем я познакомилась сегодня в автобусе? — спросила она его возбужденно, не успев даже поздороваться. — С Уолтером Торнтоном!

Представляешь? Я сидела рядом с ним целых три месяца и даже не знала, кто рядом со мной!

— А кто он, этот Уолтер Торнтон? — спросил Берни.

— А кто такой Микки Маус? — фыркнула она с презрением.

Когда Джери-Ли было десять лет, произошли два события, изменившие ее жизнь. Во-первых, ее мать вышла замуж во второй раз. И во-вторых, Джери-Ли написала рассказ, который впоследствии поставила как пьесу на школьном выпускном вечере.

Назвала она пьесу «Кровавая волшебная сказка». И она действительно была кровавой: когда упал занавес, все персонажи уже были трупами.

Поскольку она совмещала в едином лице автора, режиссера и продюсера, Джери-Ли взяла себе единственную роль, в которой было две ипостаси: поварихи, казненной по приказу злого короля, и ведьмы, в которую превратилась повариха, восстав из могилы. Ведьма вернулась на землю, чтобы отомстить королю.

Джери-Ли наслаждалась ощущением власти. В те, увы, быстро пролетевшие дни она была самой значительной персоной среди учащихся пятого выпускного класса. Тогда впервые она почувствовала, какое влияние может оказывать на людей, и инстинктивно поняла, что именно написанные ею слова стали источником этой кружащей голову власти и могущества.