Одинокая леди - Роббинс Гарольд

— Но ведь в зрительном зале не мело, — упрямо возразила я. — Просто ничего не получилось. Все шло вкривь и вкось. И актеры угробили все лучшие места, посадили все реплики. Один за другим провалились.

— Просто они нервничали. Завтра сыграют лучше. Между прочим, именно поэтому премьеры играют на гастролях — обкатывают спектакль.

Мы уже подошли к гостинице.

— Все слишком затянуто, — я продолжала думать о своем. — Если мы сократим каждый акт не менее, чем на пять минут, пьеса оживет.

— Первый акт нужно сократить на десять минут — именно в первом акте начинаются все наши беды. Потому что нам не удается зацепить зрителей, поймать их на крючок.

Он открыл передо мной дверь гостиницы, и нас встретил порыв горячего воздуха из вестибюля.

— Есть настроение поработать сегодня ночью? — спросил он, когда мы взяли ключи у гостиничного клерка.

— А зачем я здесь?

— У тебя или у меня? — спросил он.

— У тебя. Я принесу машинку.

Я выбрала его номер потому, что режиссер и звезды в гостиницах получали обычно апартаменты. Авторы же располагались в самом низу гастрольных приоритетов, так сказать, самая нижняя зарубка на тотемном столбе театральных фетишей и потому получали крохотные одиночные номера.

Если, конечно, это не был мой бывший или равные ему.

Мы подошли к лифту.

— Я закажу сандвичи и кофе, — сказал Гай.

— Хорошо. Только дай мне полчасика, чтобы принять душ и переодеться в сухое.

— Пока! — сказал он.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошла в свою комнату, был огромный букет цветов на столике перед зеркалом. Я взяла карточку и прочитала:

Любовь и успех.

Гордимся нашей маленькой девочкой. Мама и папа Я посмотрела в окно, за которым бушевала метель, и слепящий снег образовал белесый занавес, скрывающий сцену, где происходило недоступное моему взору действо, потом перевела взгляд на цветы и разревелась...

Мы работали уже часа три, когда в дверь неожиданно постучали.

— Простите, что беспокою вас, мистер Джонсон, — сказал входя Макс виноватым голосом, — но мистер Фэннон хотел бы вас видеть у себя в номере немедленно.

— Скажи ему, что я сейчас приду, — ответил Гай. Когда Макс скрылся, я спросила:

— Как ты думаешь, что ему нужно среди ночи?

— Не знаю. Скорее всего, хочет сказать мне, что пьеса нуждается в сокращении и что именно, по его мнению, следует ужать, — он надел пиджак.

— Закончи пока этот кусочек в первом акте. Думаю, что мы на правильном пути, и это очень сильно поможет. Я скоро вернусь.

Но вернулся он только через полчаса. К тому времени я уже полностью закончила работу над сокращениями в первом акте и приступила ко второму.

Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы догадаться, как скверно обстоят наши дела.

— Он хочет закрывать...

— Но он не может! — воскликнула я. — Мы имеем право на несколько спектаклей!

— Он продюсер. Он может делать все, что ему придет в голову. В его руках кошелек.

— Но почему? — беспомощно спросила я. — Мы ведь даже не видели утренних рецензий.

— Он уже получил все, какие выйдут в местных газетах. У него в типографии есть свои люди. Так что на столе у него лежат оттиски всего, что завтра появится в газетах.

— И что пишут критики?

— Они не пишут — они уничтожают. Все. как один. Сплошное убийство жирным шрифтом.

— Ты сказал ему, что мы тут делали?

— Сказал, — ответил он уныло. — А он ответил, что мы должны были подумать о длиннотах до премьеры. Мне все же удалось выудить из него одно обещание. Он согласился не принимать окончательного решения до разговора с тобой. В конце концов, пьеса твоя, ты автор.

— Он хочет поговорить со мной прямо сейчас? Гай кивнул.

— И что я должна сказать ему, как ты полагаешь?

— Объясни ему еще раз, что мы делаем. Ты должна убедить его в том, что у спектакля есть шанс, есть будущее. Ты же сама уверена, что мы на правильном пути. Не допусти, чтобы он принял решение и перекрыл нам все именно сейчас, когда мы сделали с тобой так много! Нужно прогнать ее на гастролях и показать потом в Нью-Йорке.

— Что, если он не захочет слушать меня? — спросила я, вставая.

И тут в первый раз за все годы, что я его знала, я увидела, как в нем вдруг проглянуло что-то безжалостное, волчье. Губы его растянулись в презрительной улыбке, обнажив острые зубы, и голос приобрел резкость — в нем появились какие-то визгливо-скандальные ноты.

— Ради Бога, Джери-Ли, перестань! Если бы он любил мальчиков, я бы стал сосать его член — лишь бы высосать обещание оставить пьесу до Бродвея! Неужели этот спектакль менее дорог тебе. Или ты не женщина?

Постарайся хотя бы на этот раз убедить его не логикой, а задницей!