Шрифт:
– Вот эта книга, но, увы, я дал уже слово, а слово джентльмена…
– Подумайте – триста пятьдесят фунтов!..
– Моя честь стоит дороже трехсот пятидесяти фунтов!
– Значит?
– Четыреста фунтов. Вот настоящая цена слову джентльмена.
Через пару секунд четыреста фунтов были уже в руках у клерка.
После ухода молодого человека счастливое состояние души уже не вернулось к Никербоку. Ему ясно было, что эти люди злоупотребили его неосведомленностью. Эта книга стоит, наверное, целое состояние! Подать бы на них в суд!
Вскоре он немного успокоился, но ложиться не стал. Может, появится и еще кто-нибудь. Если хорошенько поразмыслить, то в этикетке за 1927 год семерку можно легко переправить на двойку. Вообще, стоит, пожалуй, заготовить запасной комплект этикеток. Так, на всякий случай…
…Еще чуть позже он дрожащими пальцами закурил новую сигару. Все-таки хорошая это штука – коррупция. На половину денег он купит акций, а вторую половину пустит в рост – под хорошие проценты и надежный залог. Уж он-то не даст себя обворовать. Эту проклятую должность он немедленно бросит, ему ведь всего шестьдесят лет, мир открыт перед ним. Будет ездить отдыхать на континент, познакомится с красивыми молодыми женщинами. Он ждал до шести утра. Так никого и не дождавшись, он наконец лег и сразу же глубоко уснул.
В пять минут седьмого его разбудил пронзительный звонок в дверь. Как раз в этот момент ему снилось, будто он директор огромного треста и решил уволить пару ленивых клерков. Стряхнув сон, он побежал отворить дверь.
Явившийся на рассвете посетитель был ростом примерно метр девяносто, склонным к полноте, лысым, с глубоким шрамом на носу. В целом, он производил впечатление человека веселого и довольного судьбой. Причины для этого были – он только что вышел из Дартмурской тюрьмы.
– Привет, старина! – воскликнул он весело. – Как это вы решили снимать квартиру в такой дыре? Тут ведь человека запросто ухлопать можно.
– Что вам угодно? – спросил Никербок чуть неуверенным голосом, поскольку на такую возможность ему намекали впервые, хотя он прожил в этом доме уже десять лет.
– Послушай, старина, я буду краток. Мне нужна книга заказов за 1922 год. Не пожалею малость и заплатить за нее,
– Зависит от того – сколько, – ответил Никербок, уже представив, как он в соседней комнате переправляет семерку на двойку. – Мне за нее уже тысячу франков предлагали, но я не отдал.
– Ну и зря. От меня ты, самое большее, три шиллинга получишь. Хотя, знаешь что? Предложение снимается. Не дам ни гроша. Или даешь книгу, или я просто расшибу тебе голову. Можешь выбирать. Голова или книга. – Ленивым движением он взял Никербока за горло. – Я только что вышел из Дартмура, а отсидел я там ровно шесть лет. Я сейчас просто для развлечения готов убить кого-нибудь. Ну, марш! Пошли за книгой.
У Никербока подогнулись колени. Его собственная ложь сейчас оборачивалась против пего. Тонюсеньким голоском он прохныкал:
– Я солгал… книги уже нет здесь… я продал ее…
– Рассказывай все. Только предупреждаю: вздумаешь закричать, умрешь. На лестнице меня ждет вся шайка.
Прежде чем заговорить, старик схватил стоявший на столе стакан и выпил глоток воды. Потом он рассказал все. Откровенно. Он знал, что ставкой сейчас является его жизнь. Гордону ясно было, что клерк говорит правду. Когда дело дошло до продажи второй книги, бывший каторжник едва удержался от смеха. Когда рассказ был окончен, он со зловещим видом крикнул:
– Лжешь, собака! Убью!
В ужасе упав на колени, Никербок простонал:
– Умоляю, сэр… у меня же семья… у меня тетя в Беркхеме… – На этот последний аргумент его толкнуло уже одно лишь отчаяние, потому что тетю он не видел восемь лет после того, как они разругались из-за двух серебряных подсвечников – семейной реликвии, которую каждый из них стремился присвоить лично себе. Почувствовав, однако, что звучит все это не слишком убедительно, Никербок вытащил деньги:
– Господин каторжник! Ну, посмотрите же… Откуда, если я солгал, у бедного клерка могло оказаться четыреста пятьдесят фунтов?…
Здоровенная ручища каторжника выхватила деньги таким движением, словно он собирался швырнуть их в лицо собеседнику, но тут же ловким движением отправила их себе в карман, в то время как левая рука по всем правилам искусства нанесла мистеру Никербоку нокаутирующий удар в челюсть…
…Уже совсем рассвело, когда Никербок пришел в себя. Сначала он с угрюмым видом пощупал подбородок, а потом – с еще более угрюмым – карман. Были у него четыреста пятьдесят фунтов… И сплыли. Вот тут, в кармане, лежала эта чудесная, сказочная сумма. Чуть позже он ошеломленно констатировал, что каторжник оказался человеком на редкость обстоятельным, и из карманов мистера Никербока исчезли даже те два фунта, которые он заработал честным трудом. Его собственные деньги – остатки зарплаты! А ведь надо еще дожить до первого.