Воспоминания о Николае Глазкове - Самойлов Давид Самойлович, Вознесенский Андрей Андреевич, Евтушенко Евгений Александрович, Слуцкий Борис Абрамович, Сарнов Бенедикт Михайлович, Достян Ричи Михайловна, Окуджава Булат Шалвович, Хелемский Яков Александрович, Рассадин Станислав Борисович, Дмитриев Николай Николаевич, Межелайтис Эдуардас Беньяминович, Межиров Александр Петрович, Попов Андрей Иванович, Наровчатов Сергей Сергеевич, Храмов Евгений Львович, Заславский Риталий, Крелин Юлий Зусманович, Аронов Александр, Шевченко Михаил, Ваншенкин Константин Яковлевич, Либединская Лидия Борисовна, Авербах Юрий Львович, Луконин Михаил Кузьмич, Озеров Лев Адольфович, Ильин Евгений Ильич, Козаков Михаил Михайлович, Брик Лиля Юрьевна, Лисянский Марк Самойлович, Катанян Василий Абгарович, Одноралов Владимир Иванович, Вульфович Теодор, Павлова Муза Константиновна, Шорор Владимир, Дмитриев Олег, Старшинов Николай Константинович, Цыбин Владимир Дмитриевич, Панченко Николай Васильевич
Воспоминания о Николае Глазкове - Самойлов Давид Самойлович, Вознесенский Андрей Андреевич, Евтушенко Евгений Александрович, Слуцкий Борис Абрамович, Сарнов Бенедикт Михайлович, Достян Ричи Михайловна, Окуджава Булат Шалвович, Хелемский Яков Александрович, Рассадин Станислав Борисович, Дмитриев Николай Николаевич, Межелайтис Эдуардас Беньяминович, Межиров Александр Петрович, Попов Андрей Иванович, Наровчатов Сергей Сергеевич, Храмов Евгений Львович, Заславский Риталий, Крелин Юлий Зусманович, Аронов Александр, Шевченко Михаил, Ваншенкин Константин Яковлевич, Либединская Лидия Борисовна, Авербах Юрий Львович, Луконин Михаил Кузьмич, Озеров Лев Адольфович, Ильин Евгений Ильич, Козаков Михаил Михайлович, Брик Лиля Юрьевна, Лисянский Марк Самойлович, Катанян Василий Абгарович, Одноралов Владимир Иванович, Вульфович Теодор, Павлова Муза Константиновна, Шорор Владимир, Дмитриев Олег, Старшинов Николай Константинович, Цыбин Владимир Дмитриевич, Панченко Николай Васильевич — читать книгу онлайн
Настройте размер и шрифт текста, включите тёмную тему для удобного чтения. Переходить между страницами можно стрелками внизу или сочетанием Ctrl + ← / →.
Зачем я рассказываю об этом?
Затем, чтобы подчеркнуть, что одна из главных его особенностей — склонность к гиперболе, гротеску.
Как-то я сидел в кабинете С. Наровчатова в «Новом мире», там были еще М. Львов и Д. Тевекелян, и зашел разговор о Глазкове, его уже не было. И Наровчатов вспомнил Колины строчки еще их институтских времен:
Я ненавижу те года, Когда Кульчицкий съел кота.Никакого кота Кульчицкий, конечно, не ел, но история, однако, существовала. У профессора Л. И. Тимофеева (тогда, как и в мое время, он жил во флигеле, во дворе Литинститута) пропал любимый, пятнистый, яркой окраски кот.
Через несколько дней, придя на лекцию, профессор увидел у одной из студенток меховую муфту. Тогда это было модно. Тимофеев долго смотрел на нее и наконец спросил через силу:
— Откуда у Вас… это?
— Мне подарили, — ответила студентка с гордостью.
— Еще недавно она бегала и мяукала, — произнес он упавшим голосом.
Муфту преподнес ухаживавший за девушкой Кульчицкий.
Глазков же написал приведенные выше строки. Ему это было свойственно: чудовищное преувеличение, подаваемое как обычное явление. Это типичный Глазков.
Он много написал, очень много. В том числе стихи по-настоящему замечательные. Их помнили наизусть — «Ворон», «Стихи, написанные под столом» и другие. Еще во время войны Николай Глазков написал:
Писатель рукопись посеял, Но не сумел ее издать. Она валялась средь Расеи И начала произрастать.Да, настал момент, и стихи его «произросли». Это все издано, пришло к читателю.
Не могу не вспомнить в связи с этим учившегося в Литературном институте в одни годы со мной Сашу Парфенова, Сашуню, инвалида войны. Он стал потом директором Калининского областного издательства и выпустил первую, если не ошибаюсь, книгу Глазкова. А затем Коля начал печататься шире — в газетах, в журналах, в «Дне поэзии».
А Сашуни Парфенова теперь тоже нет.
Глазкова долго не принимали в Союз писателей — из-за его необычности, непохожести. Кого-то это смущало. (Ксюшу Некрасову ведь так и не приняли.) Но все же Коля стал полноправным поэтом, членом Союза.
Об умерших обычно пишут в некрологах: «Навсегда сохранится в наших сердцах». Не всегда это бывает действительно так. Но здесь-то уж точно.
Хочу закончить стихами. Они называются «Коля Глазков. Штрихи к портрету». Я написал их в 1980 году.
Был он крупен и сутул. Пожимал до хруста руки. Поднимал за ножку стул, Зная толк в такой науке. Вырезал стихи друзей, Что порой встречал в газете, И с естественностью всей Им вручал находки эти. Не растрачивал свой пыл На душевные копанья, А Якутию любил И публичные купанья. Пил грузинское вино — Большей частью цинандали, И еще его в кино С удовольствием снимали. …Это беглые штрихи К бытовому лишь портрету. Ибо главное — стихи, Жизнь дающие поэту. Краткий бег карандаша, Откровения услада И — добрейшая душа Иронического склада.Александр Межиров
Николай Глазков — большой, неповторимый поэт. Корни его творчества уходят глубоко в народную стихию. Может быть, скоморохи были его далекими предтечами…
Мир его поэзии — многогранный, многомерный, пестрый — не мишура, а волшебство красок, богатство палитры. Язык правдивый, подвижный, не желающий подчиняться нормативному синтаксису, а иногда и грамматике:
…Над Волгой Чкалова, и Разина, И Хлебникова, и меня, —писал он о своих истоках. Вроде бы нельзя сказать «над Волгой меня». Но здесь необходимо и потому естественно.
Глазков пришел с Волги, а прожил жизнь на старой московской улице: «Арбат, 44, квартира 22…» — эту строку помнили все мы, чуть младшие стихотворцы, и этот дом Учителя был нашим домом. Его влияние на всех, кто писал стихи в 40-е годы, было огромным. Луконин, Слуцкий, Наровчатов немыслимы без Глазкова. О целых поколениях поэтов сказал он:
…Неожиданность инверсии Мы подняли на щиты.Сквозь лабиринты его поэтических инверсий пролег путь к свету поэзии.
Поздравительная телеграмма от А. Межирова
Георгий Куницын
Необычный посетитель
В бытность мою редактором тамбовской молодежной газеты «Комсомольское знамя» ко мне где-то в январе-феврале 1953 года зашел ну просто-таки явно не местный, совсем и совсем незнакомый человек. Как позже выяснилось, он и всюду был «не местный», будто пришелец из некоего параллельного мира, о котором сам впоследствии рассуждал, кстати, вполне и вполне всерьез. В нем было вроде бы все то же, что у других, а тем не менее — иное. Мощный, сутулый, но это несло в себе, пожалуй, какой-то вопрос, непонятно чем озадачивало, какие-то были тут особые, неизвестные взаимодействия с пространством. Взгляд исподлобья, удивительно доброжелательный, с затаенным всепониманием. Глаза смотрели на собеседника, но и одновременно мимо него. Трудно было отделаться от впечатления, что видят эти глаза и что-то свое, затаенное.
Случай, когда неповторимость выражения лица — полнейшая. Я более не встретил человека, который имел бы сходство с этим.
— Московский поэт Николай Глазков… Хотел почитать вам мои стихи, — совсем и совсем обыденно сказал мой посетитель.
Я лишь начинал быть редактором. В поэзии специалистом себя не считал. Но почему бы не послушать? То, что имя Глазкова было незнакомо, это меня не смущало: много ли в то время знал я стихотворцев из числа своих современников? Мое поколение любило классику и Маяковского. Из баловней той поры мне были неведомы многие. К Глазкову отнесся соответственно: мол, он из тех, кого я просто не читал.
