Дырка для ордена; Билет на ладью Харона; Бремя живых - Звягинцев Василий

Тарханов огляделся. Увидел в углу большой радиоприемник со встроенными проигрывателем и магнитофоном.

— Слышь, фельдшер, а у тебя тут есть хорошая музыка, пока клиент размышляет?

— Чего бы вы пожелали, капитан?

— Знаешь, может быть, Мендельсона? Как?

— Сделаем. А поконкретнее, ваше высокоблагородие?

Ляхов и не подозревал в товарище таких утонченных вкусов. Мендельсон — это же вам не Чайковский, не Моцарт даже. Однако ведь, кто может знать.

— Если возможно, хотелось бы «Аллегро виваче» из четвертой симфонии… А пациенту дай пока папироску, пусть покурит напоследок.

«Ну, блин, ты даешь, командир, — усмехнулся Вадим, — специально, что ли, готовился? А может, и специально, — подумал он, — в целях создания нужного впечатления».

А точнее всего, ничего тут странного не было. Чем еще заниматься неглупому человеку в армии, если не пить по вечерам водку и не играть до посинения в преферанс по гривеннику вист? В библиотеку офицерского собрания ходить, музыку слушать.

Сам Ляхов, помнится, в первую офицерскую зиму, сидя перед дровяной печкой в своем медпункте, прочел два огромных тома «Мейерхольд в воспоминаниях современников». Потом помогало в интеллигентских кругах блистать эрудицией.

Тарханов с задумчивой улыбкой ценителя прослушал несколько начальных пассажей, потом погрустнел. Мол, прекрасно все это, а тут работать надо.

— Итак, Фарид–бек, вот тебе конкретный пример и доказательство, если хочешь говорить как белый человек…

Бандит напрягся.

— Тебя зовут Хасан Али Исраилов?

— Да, я сказал.

И Тарханов непроизвольно подтянулся. Слишком много надежд он возлагал на эту технику. А если не сработает?

Сработало.

Лицо Исраилова изобразило искреннее недоумение. Наверное, ощутил он неприятное, но пока — не более, ощущение где–то в районе желчного пузыря.

Однако сомнение в нем уже было посеяно. Вдруг не соврал непонятный капитан?

— Хорошо, значит, Исраилов, — кивнул Тарханов. — А зовут как? Хасан Али?

— Да… — после короткой паузы ответил тот.

И мгновенно достало его покрепче. Примерно как первый приступ печеночной колики. Лицо побелело, на лбу выступил пот, если б руки были свободны, он наверняка прижал бы их к животу. А так он просто сдавленно застонал, прикусил нижнюю губу.

Тарханов глубоко затянулся и медленно выпустил дым в сторону кресла.

— Третий раз будем пробовать?

Наверное, отчаянному воину джихада захотелось убедиться окончательно. Или курс подготовки в какой–нибудь турецкой или персидской разведшколе требовал от него беззаветной стойкости.

Ляхов заглянул в каморку к Максиму.

— Сердце у него как, выдержит?

— Сердце выдержит, здоровье лошадиное. Хоть в космонавты.

— Вот и ладненько. Спрашивайте дальше, капитан.

Тарханов спросил.

И вот тут получилось совсем уже не эстетично.

Фарида сгибало, крутило и трясло. Из углов рта потекла слюна и кровь от прикушенного языка. Натуральный эпилептический припадок. Вадиму пришлось совать ему под нос вату с нашатырем, хлестать по щекам и подумать о том, что не пора ли колоть что–то вроде промедола.

Однако пациент постепенно оклемался. Пусть и выглядел совсем не лучшим образом.

Тарханов достал из необъятного портфеля бутылку коньяка. Сунул горлышко между крепкими белыми зубами, резко запрокинул вместе с головой.

— Живой, сволочь? Но это уже последний раз. Следующий — сдохнешь.

Граммов полтораста сглотнул испытуемый, словно младенец, не желающий отпускать соску, потом долго кашлял, плевался, вздыхал и постанывал.

Вид у него стал именно такой, как в русской поговорке. Насчет каких в гроб кладут.

— Что, что это было? — про акцент он по случайности забыл.

— Голос твоей совести, кретин, я же предупредил. Врать — плохо. От этого бывает больно. Только у иных побаливает душа, а у тебя — тело, потроха. Не знаю, мусульманин ты или очередной полковник Лоуренс, но с русскими связываться вам слабо.

Новую папиросу зажег Тарханов, вторую протянул Ляхову.

И молча, не спеша они курили, давая время пленнику принять окончательное решение.

— Одним словом, так. Четвертый и следующий раз мы будем держать тебя на капельнице, на кардиостимуляторах, и спрашивать, спрашивать…

— Не надо…

— Ответишь?

— Отвечу. Все скажу. Но это — отключите. Нет–нет, врать я больше не буду, но… может, не так сформулирую, или мало ли…

— Слава тебе, господи. Доперло. Кстати, командир, имей в виду, еще разок — и у тебя выработается абсолютный рефлекс. Никогда в жизни в самой малости соврать не сможешь. Представь, хоть в тюрьме, хоть на воле — одно слово не так, и начнется… — Тарханов откровенно веселился. Его–то стресс тоже требовал выхода.