Дальняя заря Ивана Ефремова - Рогов Борис Григорьевич

Он схватил папку и скрылся, шумно топоча по лестнице.

***

Через неделю, сразу после майских в квартире Ефремовых раздался телефонный звонок. Голос Захарченко в этот раз лишён энтузиазма, что излучал в свой приезд. Довольно официальным тоном он попросил писателя заехать в редакцию за рукописью

– Иван Антонович, поймите меня правильно, за такое могут не только меня уволить. – Тяжело вздохнул Захарченко, когда Ефремов вопросительно посмотрел на него в кабинете главного редактора «ТМ». – Могут и журнал закрыть и всех сотрудников с волчьим билетом к чертям собачьим уволить…

– Я почему-то так и думал, – усмехнулся в усы Ефремов. – А не могли бы вы, как человек опытный посоветовать что-нибудь полезное. Чтобы время, которое вы потратили на чтение моего несчастного романа, было потрачено не зря.

– Во-первых, чтобы роман напечатали, надо убрать любые параллели с жизнью в СССР. Пока это вижу, может быть только я, но у нас в стране внимательных читателей миллионы. Да и Главлит не дремлет.

– Нет, это при всём желании невозможно. – Пожал плечами Ефремов. – Другой роман получится. Смысл теряется. А чисто технически, что-то в глаза бросилось?

– Технически? Есть такое. – Захарченко зашелестел листами рукописи. – Вот! Какие-то чаншадэ, данжадэ, тончжи… это обилие китаизмов при чтении очень мешает. Меня так просто бесило.

– Ну, не по-русски же их называть? У нас нет, к счастью, такого явления. Или вы не согласны?

– Явления, безусловно, нет, но сбивает с мысли каждый раз, как натыкаешься. Понимаете, Иван Антонович, литература штука полная условностей. Назовите коротко живущих «кжи», а долго живущих «джи». Вот у вас и получится и по-русски, и никак не свяжешь с нашей действительностью.

Ещё маленький совет: замените тормансианские названия городов на их перевод. Увидите, будет лучше.

– Но это уж совсем чепуха! – Тут уж Ефремов не смог сдержать возмущения. – Мы же не называем Улан-Батор – «Красный Богатырь», а Алма-Ату – «Отец Яблок».

– Да, есть некоторая непоследовательность, но уверяю вас, читать ваш роман в этом случае будет легче. К вашим причудливым именам землян после Туманности все уже привыкли, а китаизмы точно будут встречены в штыки.

12. ОСКОРБИТЕЛИ

1 сентября 1959 года. Ленинград. Серафимовское кладбище. Прощание с Быстровым.

«...Навсегда останутся в памяти его дарование, поистине аскетическая преданность науке, больные нервы и золотое сердце...» – среди деревьев, уже тронутых золотом осени, разносились слова прощания. Громкоговоритель делал речь ректора Ленинградского Университета какой-то механической – «...ушёл от нас большой учёный, педагог, художник...»

Звуки Шопеновского марша негромко полетели над толпой.

1 сентября 1959. Москва. Квартира Ефремовых

– Ваня, ты слышал? – Елена Дометьевна взволнованно почти вбежала на кухню. – Сейчас по радио сообщили, что 29 августа умер Александр Быстров.

– Что? Не может быть! – новость поразила Ефремова в самое сердце. – Щитовидка? Хотя, что я говорю, щитовидку ему вырезали.

– Не знаю. Сказали просто, – «...после тяжёлой болезни». – Если умер двадцать девятого, то сегодня, наверное, похороны. Тебе даже не позвонили...

– Я бы поехал. Обязательно. Мы бы все поехали. И Обручев, и Эглон, и Орлов. Он всё-таки не просто научный сотрудник. Он был большим нашим другом. Моим другом. Был... Сколько же в этом слове необратимости. Всё казалось, что мы встретимся ещё, поговорим, раздавим по стаканчику божемойки... Эх, судьба-злодейка...

Ефремов с размаху саданул кулаком по стене.

– Надо Анечке позвонить... – коснулась его руки жена. – Хочу узнать, от чего Александр Петрович скончался.

– Да, обязательно позвони... – каким-то не своим, осипшим голосом проговорил Иван. – Лен, не помнишь с какого он года?

– Кажется с девяносто девятого... Всего шестьдесят. Самый расцвет для палеонтолога.

<