Молот Пограничья. Гексалогия - Пылаев Валерий

И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, – но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто-напросто задохнусь.

Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом – на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали – возиться с механизмом уже не осталось сил.

И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул – глубоко, полной грудью – и мир вокруг снова обрел цвет и объем.

Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела – своих и чужих – у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно – мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом – Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что-нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.

За его спиной уже вели пленных гридней, а чуть дальше Василий с Рамилем тащили Зубова. Его сиятельство Константин Николаевич даже не шел – волочился по заснеженным камням, как тряпичная кукла. То ли не держали ноги, то ли не считал нужным напрягаться – раз уж все равно попался.

– Что будешь с ним делать? – Дядя подошел, вытирая лезвие секиры о чей-то брошенный плащ. И хищно оскалился. – Повесишь?

– С превеликим удовольствием вздернул бы его прямо вот там – чтобы все видели. – Я указал взглядом на остатки башенки над гридницей. – Но лучше пусть расскажет государю о планах, которые они вынашивали с Годуновым. Рано или поздно будет суд, и тогда его сиятельство Константин Николаевич непременно запоет, как соловей.

Дядя не ответил – наверняка уже погрузился в размышления о делах грядущих. Занять село, добить остатки годуновской гвардии, выпотрошить закрома и сейфы. Потом – навести порядок, выставить дозоры, перевязать раненых – работы хватит на пару дней.

Но это потом. А сейчас я просто стоял, дышал и смотрел.

Кто-то курил, присев на камни у стены. Кто-то бинтовал плечо товарищу, ругаясь вполголоса – обычная суета после боя, которая достается победителям. У ворот мелькнула огромная косматая фигура. Горчаков опирался на плечи гридней – но шел.

Начинало светать.

– Ну и ночка. – Аскольд вытер пот со лба рукавом. – Сейчас бы медовухи…

– Медовуху? В пятнадцать лет? Осуждаю. Решительно осуждаю! – Я строго посмотрел на парня сверху вниз. И, улыбнувшись, добавил: – Однако препятствовать не буду.

Дверь скрипнула. Тоскливо, протяжно – петлям уже не помогали ни смазка, ни защитные чары. С каждым днем магия Тайги становилась все сильнее, и здесь, в сотне с лишним километров от Пограничья, это ощущалось особенно – сам воздух пах иначе. Небо и лес вокруг застыли, будто перед грозой – только гроза никак не могла разразиться и висела над верхушками деревьев тяжелой немой угрозой, от которой закладывало уши и ныли остатки зубов.

Все изменилось – снова – и теперь даже самые простые механизмы отказывались работать и хрустели, как дряхлые суставы.

А уж об этом старик знал не понаслышке. Когда-то могучее тело, верой и правдой прослужившее ему полтора с лишним века, обветшало и истаскалось. Не постепенно, а вдруг, словно просто закончились отведенные природой и магией силы. Колени опухли, в спине что-то щелкало при каждом шаге, а левая рука почти перестала слушаться и висела вдоль тела неподвижной плетью.

Старик не жаловался – знал, что однажды придется расплачиваться за все подарки Тайги. И смерть его не страшила. Когда доживаешь на свете уже второй положенный человеку срок, страх умереть становится чем-то давно забытым. И куда сильнее усталое сердце тревожилось не за себя, а за остальных.

Ведь Тайга не станет разбирваться, кто сколько задолжал.

Старик вздохнул и неторопливо застучал клюкой по мосту, ведущему от двух огромных сосен к третьей. Доски под ногами были крепкими – несколько лет назад он сам выбирал каждую и оплетал защитными чарами. Но веревочные борта заиндевели и поскрипывали на ветру, и вся конструкция чуть покачивалась, будто уговаривая не спешить.

Не пройдя и половины пути, старик остановился. Оперся на клюку и осторожно склонился над затянутой туманом пропастью.

Там, в сотне с лишним метров внизу, у корней деревьев, что-то шевелилось. Загон для змиуланов – частокол, обмотанный по верху ржавыми цепями, – уже едва удерживал тварей. Самый крупный – бурый, с гребнем вдоль хребта, рычал на остальных, мотая тяжелой головой. А потом вдруг ударил по бревнам сначала хвостом, потом грудью – и те не выдержали и расступились. Между соснами эхом прокатился победный рев, и через несколько мгновений ящер рванул прочь, с хрустом ломая молодые деревца.

И Старик точно знал, что еще несколько тварей с тоской смотрят вслед.