Найденная - Михалева Юлия

Перед тем, как это случилось, она почти перестала спать. Жаловалась – мешают голоса под кроватью. Перепугала каменщика, пришедшего перекладывать печь: встала за его спиной, читая стихи.

Но после, еще до отъезда в Орловское, вдруг все прошло. Она проснулась, и светлый взгляд был осмысленным. Орлов на радостях так ни о чем и не спрашивал и твердо решил о случае позабыть.

Но не вышло. И если в городе были доктора, то здесь, в глуши, никогда нельзя предсказать, что почудится Ольге снова и чем все закончится. Однако Орлов продолжал отрицать болезнь жены. Стоило темным временам отступить, как он убеждал себя, что недуг не настолько серьезен, соглашался с Ольгой, что причин возвращаться нет, что в имении им живется привольнее и дышится легче, и что все он преувеличил. И настолько преуспел в самообмане, что даже покидал Ольгу, оставлял одну – о, как безответственно! Как глупо и преступно!..

И теперь все повторяется снова. Ночные блуждания по дому – в белой сорочке со свечой в руке Ольга делалась похожей на призрак. Странные, неуместные, чудовищные слова. Иногда она опять его не узнавала: как отшатнулась, когда Орлов хотел ее поцеловать! И все же – да, неправильно, и не исключено, что даже губительно – в глубине души он продолжал верить, что ей станет лучше. Без городских докторов, и, главное, без расставания.

Вот и деревня виднеется, позолоченная октябрем. А дорога троится. Теперь, если свернуть налево, встретишь поля, направо она упрется в деревянную деревенскую церковь, за которой раскинулось кладбище. Если же продолжать идти прямо, дорога, разрезав деревню напополам, создаст улицу и выведет к реке.

Пожалуй, телесная пища малышке сейчас требуется сильнее духовной. Молока, даже с сахаром, мало. Так что, миновав бредущее коровье стадо, Орлов двинулся прямо. И почти сразу услышал крики и увидел толчею у деревенского амбара.

– Худой знак! Ой, худой! – выкрикнул кто-то.

А когда деревенские видели добрые знаки? Однако Орлов решил выяснить, что так взбудоражило крестьян на сей раз.

У входа в амбар стоял Щукин, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Все, расходимся! Нечего тут смотреть, – увещевал он.

В паре шагов, сидя на земле, плакал простоволосый мужик.

Заинтересованная происходящим толпа не обратила внимания на барина. Протолкнувшись через нее, Орлов вышел к амбару.

– Что случилось, Григорий?

Щукин явно не ожидал его здесь увидеть.

– Да все жена плотника, – он указал носком сапога на плачущего. – Вздернулась прямо в амбаре. Люди ваши чинить его наконец пришли – и нашли ее.

– Худой знак! Конец урожаю! – выкрикнули из толпы.

– Точно худой будет, если амбар не почините, – отвечал Щукин.

– И младенца с собой забрала, – всхлипнул мужик на земле.

– Так у тебя еще двое, и с ними-то одному нелегко будет, – сказала с жалостью полная молодая баба.

– Дам тебе четвертную, – вмешался Орлов. – И жену проводишь, и детей накормишь.

Мужик поднял голову, посмотрел на Орлова.

– Спасибо, барин.

– А еще, люди, нужна в усадьбу кормилица для младенца. Пятак плачу в неделю.

– Пять копеек, – уточнил Щукин.

Орлов поморщился непрошенному уточнению.

– Пять рублей.

Бабы с недоверием переглядывались. За такой пустяк?

– Ну а что, а возьмусь, – вызвалась жалостливая.

– Как зовут? – спросил Щукин.

– Анфиса.

– Славно. Вот Григорий Ильич тебя в усадьбу и доставит, – заключил довольный быстрому решению первого из своих вопросов Орлов.

От Щукина, желавшего сообщить о затруднениях с амбаром, он снова отмахнулся. Для того и нанят, в самом деле, чтобы подобное улаживать. А Орлову теперь надо отца Алексия навестить, а потом можно и обратно к малютке. Как она там?

В храме пахло деревом. Под иконами горели лампады, но людей – никого. Однако священник точно должен быть где-то поблизости.

– Отец Алексий?

Орлов позвал несколько раз, прежде чем послышались шаги, и неприметная дверь слева распахнулась. Священник – худой, суетливый, лицо капризное, губы яркие, словно выкрашены, пятном смотрят из темной бороды, взгляд влажных глаз ускользает от собеседника. Орлов знал, что он исключительно суеверен и слышал, что даже балуется гаданиями.

– Сергей Аркадьевич, – не слишком искренне улыбнулся отец Алексий.

– Младенца хочу крестить, – сразу перешел к делу Орлов.

Отец Алексий кивнул, перебирая рясу.

– Чей младенец?

Мог ли он не знать, что произошло в усадьбе, живя в деревне, где всего двести сорок душ?

Нет, Орлов не хочет и не станет снова обсуждать эту историю – и помешательство Ольги. Чувствуя растущее возмущение, он вдруг ответил:

Чувствуя растущее возмущение, Орлов вдруг ответил:

– Мой.

Одно это слово влекло за собой последствия, размах которых сходу не оценить. Тонкие растрепанные брови отца Алексия поднялись.