Двери в полночь - Оттом Дина

Черный город, рыжие фонари, мокрый тротуар. Ночь. Бьют тяжелые лапы асфальт. Бьется в висках кровь, бьется в горле сердце, бьется в ушах крик.

— От…пус…ти…

Из пасти вырывается рык, из груди вырывается стон, из зубов — рука. Говорить не надо, и так она знает, что не отпустит.

Бежит по асфальту свет, бежит по ночному городу оборотень, бежит по груди струйка крови.

— Ос…кар… Не ус…петь…

Бежит время. Летит. Он и сам знает, что не успеть, но как отпустить? Как приказать себе остановиться, когда надежда и страх гонят вперед? Не за себя страх — плевать, что он оставил там, за спиной! — за нее.

Но оборотень останавливает бег, и человеческое тело неуклюже падает с кошачьего. Гигантская черная пантера склоняется над худенькой белой фигуркой и шумно дышит. Ходуном ходят ребра, из оскаленной до сих пор морды вырывается пар.

— Оскар… — Она проводит рукой по его морде, оставляя кровавый мазок, а он ищет, ищет глазами то, что принято называть печатью смерти. У них, у людей.

Она улыбается, а он прижимает к голове уши. Понял, поймал эту незаметную тень, уже упавшую на ее лицо.

— Ты… был… лучший… — шепчет она и уже не морщится от боли, когда говорит. Запах крови щекочет ноздри, обдирает горло, и он мотает головой, пытаясь прогнать наваждение, а она думает, что он спорит с ней.

Мокрый асфальт, тонкая луна, черные тучи, рыжие фонари, темные дома. Одежда испачкана, но уже все равно. Ее кровь засыхает на его морде, и он не может, не может просто ее отпустить.

— Когда-то… и ты… должен был… проиграть… — улыбается она, — хотя бы… раз…

Нет. Он не проигрывает. Никогда.

Уткнувшись лицом в его шерсть, она закрывает глаза и автоматически считает, как ходят туда-сюда его лопатки при каждом новом прыжке. Она знает, он отомстит. Она знает, ему не успеть.

Он знает — он не проигрывает. Никогда.

Попискивал аппарат, отсчитывающий удары сердца, в капельнице сочилось лекарство… Белые стены, синий пол, стеклопакеты на окнах — палата повышенного комфорта. Как будто этот комфорт нужен человеку в коме, теряющему память с каждой каплей лекарства и даже не видящему, кто сидит рядом с койкой, до боли стиснув подложенные под подбородок кулаки.

Едва слышно скрипнула дверь, Оскар дернулся, напрягаясь, но тут же расслабился — это был Шеф.

— Как она?

— Все так же.

Молчание.

— Шеф, неужели так необходимо было убивать ей память? Ну что она сможет…

— Вот именно, — оборвал его Шеф, глядя куда-то в окно. — Подумай, что она сможет после восстановления. Точнее, прости уж, если она выживет и восстановится. Ничего. Ранения были слишком серьезными — ты же лучше меня знаешь.

…Бьют тяжелые лапы в мокрый асфальт. Бежит оборотень по улице, бежит кровь по шерсти… Оскар резко дернул головой, прогоняя воспоминания. Сколько еще он потом отмывался от ее засохшей крови?

— Она ничего не может больше. Ее проверили, как только ты принес ее…

…Все самообладание понадобилось медсестре, чтобы не закричать, увидев окровавленную пантеру с окровавленным человеком на спине. Что за мысли успели пронестись у нее в голове?.. О чем она подумала, увидев, что белоснежные клыки стали красными? Что глава оборотней сошел с ума и искусал своего штатного эмпата?

— Сила уходила из нее. Ты знаешь, перенапряжение отражается на физическом здоровье. Видимо, в ее случае процесс был обратным.

…Падает на пол хрупкое тело в изорванной, изрубленной одежде. Бежевый кафель становится бурым. Бока пантеры ходят ходуном. Какое-то мгновение мешкают врачи, не решаясь подойти к ним. А он все смотрит на ее лицо — уже спокойное, ведь они добрались до цели. И теперь он больше всего боится, что она опустит руки, расслабится, и… все.

— Она могла бы восстановиться со временем.

— Оскар, это ты у нас оборотень. Она — простой человек, хоть и одаренный. Она не проживет больше восьмидесяти лет. А на восстановление ей понадобится лет тридцать. Прости.

Едва слышный вздох, чуть тускнеют янтарные глаза.

— Я все равно буду здесь.

— Будь. Только не говори ей, что произошло. Она теперь ничего не знает. И сообщение, что в больницу Института ее принес огромный черный леопард, — не лучшее начало новой жизни. Уважай ее жизнь.

Дверь закрывается. Оскар не сводит глаз с мертвенно-бледного лица. Тридцать лет. Но ведь она всегда была самой одаренной. Может быть, не тридцать? А меньше?

«Десять? Пятнадцать? — вдруг ехидничает внутренний голос. — Она изменится. Ты не узнаешь ее. Той девочки, что ты катал по ночному городу, уже не будет…»