Горькие сады Киринеи - Vorne Calissa

Я тогда тоже верил.

Между плитами пробивается трава — тонкая, седоватая по краям. Её не срезали годами. Она не растёт, а так, цепляется за жизнь.

Сад больше не живой — он упрямый.

Я, похоже, тоже. Застрял — между жарой и стеной. Назад не хочу. Вперёд — не умею. Даже воздух не в силах проглотить: всё, что вдыхаешь, тухнет внутри.

На металлическом столике в тени — старая газета.

Та самая, которую я привёз из Барселоны, когда ещё думал, что мы можем всё удержать.

Бумага выцвела, и не из-за того, что лежала на солнце — просто дешёвая серия, рекламный выпуск. Скупо отпечатанные чернила со склеенным корешком.

Не то чтобы он заслуживал лучше. Хотя…

На обложке — он.

Эммануил.

Мой строптивый бывший, скрипач из Барселоны. Первый человек за десятилетия, к кому я допустил себя ближе, чем позволял другим.

На нём костюм— тот самый, что я подарил ему тогда в Риме, пытаясь защитить его тканью, подогнать под свой мир.

Мы спорили тогда, нужен ли ему галстук. Он не хотел.

На фото — конечно же без галстука. Лицо закрыто светом, вспышка сожгла часть щёк.

Глаза видно плохо, зато скулы — идеально, и он всё также красив.

Заголовок:

"Талант года. Эммануил Амадео."

Я смотрю на него секунд десять. Может, больше.

“Эммануил”

Я положил газету лицом вниз и остался сидеть. С запахом розмарина, пылью под ногтями — и сердцем, которое всё ещё не выбрало, кого из вас я потерял сильнее.

Рядом, на тени от подоконника — открытка. Плотная, шершавая. Когда-то белая, сейчас — серая, как школьная доска, по которой кто-то водил пальцем.

Она осталась от другого имени. От Мурата — моей первой любви, ещё тут на Кипре. С ним всё было иначе: не деньги и сцены, а стихи и тайные прикосновения.

На обороте:

"Всё, что цветёт, требует заботы. — М."

Буква “М” выведена с нажимом.

Я не трогал эту открытку лет двадцать. Даже не вспоминал, где она лежит. И сегодня утром — она выпала из книги, из «Улисса».

Даже не знаю, зачем я держу Джойса, ведь всё равно никогда не дочитаю.

Я присаживаюсь на корточки, потом сажусь на плитку. Спина скользит по раскалённой стене. Пиджак натягивается на плечах. Под ногами хрустит — не знаю, пыль это или песок.

Солнце медленно обходит балкон по дуге, оставляя на полу жгучие пятна. Пахнет пылью и лимонной кожурой. Один лимон валяется в траве — жёлтый, недозревший. Остальные уже сгнили, а этот упрямо держится.

Я сижу в кресле и смотрю в сад. Но вижу не его.

Я вижу спину. Его спину — в темноте, у двери.

Сумка перерезает плечо, одна половина тела тонет в тени, другая обжигает светом. Он уходит так, что каждая деталь, складка ткани — врезается в память сильнее слов.

Я — молчу.

Я не сказал «стой».

Я вообще тогда ничего не сказал. Не знал, можно ли. Нужно ли.

Или уже поздно.

Теперь — точно поздно.

— Я не могу потерять второго, — говорю я сам себе тихо.

Голос звучит ровно. Так, как учил отец: без дрожи и лишних слов. Кричать я разучился давно.

Голос отца всегда был сухим, звучал приказом даже тогда, когда он спрашивал. Щёлкнет пальцами — и ты обязан быть рядом. Ни сомнений. Ни возражений.

Я до сих пор ловлю себя на том, что вздрагиваю, услышав щелчок в ресторане или на улице. Глупо, но тело помнит быстрее, чем разум.

А теперь этот тон живёт во мне и глухо отдаётся внутри, шагами по мраморному полу его кабинета.

Я чувствую, как горло перехватывает тесный ворот. Провожу пальцами по шее.