Мания приличия - Чеснокова Юлия Олеговна

Перед сном мы как раз больше часа обсуждали подробности перелёта в Россию, используя смартфоны и интернет, чтобы узнать, как проще добраться до моего сибирского захолустья. Из аэропорта Чанги прямые рейсы только в Москву, а оттуда мне лететь в Томск половину пути обратно, в этом было мало смысла. Из Сингапура можно было улететь в Бангкок, потому что это один из редких зарубежных городов, который имел прямые перелёты до Богашёвского аэропорта, но самолёты туда из Бангкока ходили примерно три раза в месяц, и если мы сегодня же вылетим в Таиланд, то там нам придётся ждать четыре дня нужного рейса. Как всё это было суетно и сложно! Сынри соглашался пожить четыре дня в гостинице Бангкока, посетить что-нибудь интересное в нём, тем более что он там много раз был и мог бы поделиться со мной своими любимыми местами, ведь медовый месяц же всё-таки… Но я предпочла вариант долгого-долгого пути до Москвы, а оттуда в Томск, чтобы нигде не ждать, не сидеть в номерах, не терять времени. Я спешила и торопилась, пытаясь этого не показывать. Почему я не хотела сидеть несколько дней в гостинице Бангкока? Потому что статичность заставляла начинать думать, а я боялась, что надумаю чего-нибудь плохое (уже сейчас, пока просто лежу, я думаю и думаю, и это раздражает, бесит, чёртов Дракон, зачем ты заразил меня своей думалкой неотдыхающей, я не знала, что это половым путём передаётся), например, примусь сочинять, как вернуться к Джиёну. Это мне совсем не нужно. Ещё я могу вообще захотеть остаться в Сингапуре, где угодно, только бы не лететь в Россию. Если бы кто-нибудь прочёл мои мысли, наверняка бы подумал, ну да, конечно, зачем возвращаться в своё Петухово, где чуть больше шестисот жителей, зачем возвращаться к земле, трудам, тяжелой работе, холоду и грязи, когда есть такая шикарная и обеспеченная жизнь жены олигарха? Но дело было не в этом. Я скучала по холодам, по нашему деревянному дому, по нашей деревянной Покровской церкви*, размытым до поздней весны дорогам, из-за которых к нам не часто жалуют томичи. Как истинная дочь Сибири, я, наверное, в душе была наследницей декабристок, и мне вообще нетрудно было обживаться в суровых условиях, для меня они были нормой, благодаря привычке к которой, возможно, я и выжила в этом малайзийском «раю». Но есть именно что эта самая привычка, и проживи я десять месяцев в диком африканском племени или среди австралийских аборигенов, я бы привыкла и к их быту, всё вокруг как-то бы устоялось, приобрело отточенность, каждый день стал бы для меня обычным и обустроенным, и из этой обустроенности вырваться стало бы настоящим стрессом, даже если менять худшие условия на лучшие. Этого стресса мне и не хотелось, просто чтобы сохранить через такие страдания обретенное более-менее моральное равновесие. А ещё ужаснее было бы, если после России мне пришлось бы вновь отчаливать куда-нибудь. Поэтому я мечтала об окончательной оседлости, ещё раз пережить перемены, и всё. Я стала крутить на пальце обручальное кольцо, которое так и тянулось приподнять, чтобы заглянуть во внутреннюю сторону, но Сынри зашевелился, просыпаясь, и я оставила своё занятие, повернувшись к нему. Ещё в плену сна, с сомкнутыми веками, он поднял руку и потёр щеку, глубоко вздохнув. – Доброе утро, – шепнула я. Он приоткрыл глаза, щуря их, поскольку я лежала со стороны окна и из-за моего плеча светило солнце. Молчание было не напрягающим, а каким-то лёгким, помогающим настроиться друг на друга. Сынри мягко улыбнулся, разглядывая меня под лучами света. Я тоже его изучала в невинном утреннем виде. Наташа говорила, что Джиён в постели беззащитен, а я возразила, что в ней все такие, и мой супруг был тому ярким подтверждением. Сейчас он не выглядел соблазнителем и пользователем всех платных дырок города, он был тёплым и милым. А вот Джиён, кстати, чёрта с два он был беззащитным в постели! Даже когда я держала нож у его горла, у меня было ощущение, что собираются прикончить меня, а не его. – Доброе, – подал, наконец, голос Сынри. – Можно тебя поцеловать? – Ну, поцеловать – не трахнуть, почему бы нет? – дёрнула я плечом. – Давай уберём этот глагол из наших взаимоотношений? – приблизился он, коснувшись ладонью моего лица. – Тебя же он всегда заводил? – Раньше мне не приходилось видеть каким-то новым взглядом вот такую картину… – Нависнув надо мной, Сынри опустил свои губы на мои и, разводя их, сам немного налёг на меня, приводя к соприкосновению наши тела, кожу с кожей, так что тепло и энергия мужского организма стали непосредственно на меня воздействовать. Было ощущение, что где-то на клеточном уровне обнаженные мужчина и женщина способны создавать интимно-эротические моменты, даже если не испытывали возбуждения и желания ещё мгновение назад. Вернее, я не испытывала, а Сынри, судя по его чувственному языку, сокровенно проникнувшему в меня, вполне себе с ним проснулся. Несколько секунд я думала о том, что его нужно оттолкнуть, но затем вспомнила о Джиёне и не стала. Джиён не станет хранить мне верность, ни за что и никогда, он продолжит спать с разными девицами, снимать проституток, заводить романы и подружек. И не играет роли, будет он представлять при совокуплении меня или не будет. Он станет спать с другими женщинами, кончать с ними, лежать с ними в кровати, он не будет чувствовать угрызений совести, потому что в его мировоззрении верность заключается вообще в чём-то другом, она где-то в космосе, в трансцендентном хранилище достоинств, где они лежат, как в сейфе, и ими можно не пользоваться, главное, что они есть, и человек ими обладает. Верность как алмазное колье для Дракона. Мужчина в нём выглядит смешно, поэтому не носит его, но имеет, и когда встречает свою единственную женщину, то вешает его на неё; в итоге и колье и женщина принадлежат ему, она непосредственно это колье хранит, а мужчина любуется на это со стороны, меняя часы, запонки, даря другим женщинам кольца, серьги, браслеты и прочую мелочёвку, которая не сравнится с его главной драгоценностью. Сопоставив всё это в голове, я не отпихнула Сынри, и сама ответила на его поцелуй, не жарко, не жадно, но в меру страстно. Он расслабился, ощутив от этого моего жеста удовольствие и радость, после чего оперся на руку и посмотрел мне в глаза. – Ты похожа на ангела, на самом деле. Эти светлые волосы, которые так золотятся на солнце… Я только от них одних уже схожу с ума. Они… они такие манящие, и они самого красивого естественного цвета, который я когда-либо видел. Никогда не крась их. – Сынри опять коснулся меня поцелуем. – И твои глаза, такие голубые… – Устами он прошёлся по подбородку, ниже, перескочив шею был уже у груди, стягивая вниз одеяло и намереваясь одарить поцелуями не самые приличные места моего тела. Я остановила его, обхватив лицо ладонями. – Сынри, Сынри! Не надо. – Он с сожалением взял себя в руки, опять поднимаясь выше. – Нам нужно ехать в квартиру и собираться. Я бы хотела успеть на ночной рейс. – Как скажешь, – надуто поджав губы, убрал руку Сынри, чтобы я могла спуститься с кровати. Эти его всплески обид тоже не обещали мирного и счастливого существования. Ну не исправить в тридцать два года капризного и избалованного мужчину, привыкшего быть свободным и получающим всё мальчиком! Он будет нежным и заботливым, насколько умеет, пока его не разозлить, но что его разозлит – никогда не угадаешь. Потому что если быть послушной и добропорядочной супругой, он заскучает (в этом все богатые и зажравшиеся мужчины примерно одинаковы), и его нужно то и дело нервировать или показывать ему и мой характер, но в какой момент ему это сильно не понравится неизвестно. Возьмёт, да опять даст по лицу, хотя в целом у него не было тяги к рукоприкладству, он так выражал своё оскорблённое бессилие, а не оскорблять его, в общем-то, было нетрудно, как и успокаивать – через постель. Если бы у меня хватало выдержки, желания и мастерства решать через неё семейные склоки. – И я далеко не ангел, – сказала я, одеваясь. Сынри пока ещё тянулся в кровати и не спешил, как я. – Если тебе обломали крылья, это не меняет твоей сущности. – А если я пожила в аду, разве не стала дьяволицей? – Переспав-то с Дьяволом. Муж выпрастался из-под одеяла, став по ту сторону постели, спиной ко мне, натягивать и застёгивать брюки. – Если подержать овечку среди львов – она научится убивать антилоп и есть сырое мясо? – Она там вряд ли вообще выживет. – Ну, предположим, что всё-таки смогла. Аура у неё была подходящая, не съели её львы. – Сынри накинул рубашку, просунув руки в рукава, и подошёл ко мне, выправляя воротничок. Одевшись в платье, я невольно взялась застёгивать оказавшиеся передо мной пуговицы, на что муж посмотрел с неприкрытым одобрением, явно рисуя какие-то пошлые картинки в своём сознании, потому что его грудь завздымалась выше. Когда я застегнула последнюю, он поймал моё запястье, приложив к себе мою ладонь и, обведя вокруг меня свои руки, поднял молнию на моей спине до самого верха, воспользовавшись этим, чтобы прижать меня к себе. – Только ведь и они баранами не станут, правда, солнце? – Поцеловав меня в щёку, подтвердил он мои мысли. А я вспомнила другую теорию Джиёна. Может, всё-таки, овечка изначально не была овцой? Может, в свой прайд, наконец, попала львица? Нет, это не так, я не хищница по натуре, я могу сопротивляться, но атаковать первой – никогда, и именно поэтому я хочу вернуться на родину, туда, где не нужно будет делать ни первого, ни второго. В квартире я аккуратно сложила все даренные мне мужем ювелирные украшения в шкатулку и убрала её в глубину ящика комода в спальне. На мне осталось только обручальное кольцо от Джиёна, и, не удержавшись, пока Сынри звонил и заказывал билеты, я всё-таки полюбовалась на внутреннюю надпись. Кроме этого не возьму с собой ничего ценного, мне ничего от них не нужно. Даже раздутый гардероб, который у меня тут образовался – Сынри считал необходимым каждую неделю отправлять меня по бутикам, чтобы я ходила в новых и свежих вещах, соответствуя статусу – я не буду с собой брать, лишь самое необходимое на первое время. Апрель, в России, под Томском, ещё более чем прохладно, и грязно, а у меня даже сапог ни одних тут нет, так что всё равно большая часть вещей не к месту. – Я заказал билеты, – вошёл Сынри с протянутым вперёд смартфоном, на экране которого собирался мне что-то продемонстрировать. – Смотри, вылет слегка за полночь, лететь десять с лишним часов, учитывая смену часовых поясов, в Москве мы будем в шесть с чем-то утра. А дальше вот что получается: либо ждать прямого рейса до этого твоего… – Сынри нахмурил брови, читая в телефоне. – Томска, – подсказала я. – Да, до Томска в десять вечера, либо брать билеты с пересадкой через Санкт-Петербург на половину девятого утра. Как ты хочешь? При втором варианте мы будем в… Томске завтра же ночью, при первом – послезавтра утром. – Сынри произносил «Москва» и «Санкт-Петербург» без проблем, по-корейски, потому что это были известные города, и у них были на его родном языке привычные, адаптированные названия, но Томск был для него чем-то новым, и он произносил его по-русски, повторяя за мной, что получалось с запинкой. Я задумалась, какой вариант перелёта мне больше нравился. Само понятие очередной пересадки не вызывало доверия. Я уже в Сеул слетала с пересадкой, ага, до сих пор туда лечу. К тому же, оказаться глубокой ночью в Петухово – это разбудить всю семью, мои всегда ложились не позже одиннадцати. Приемлемее и лучше вернуться домой рано утром, как раз, все проснутся и начнут новый день. И тут вдруг я. Боже, как это всё волнительно. Послезавтра… оказаться… дома. – Первый, я выбираю первый вариант. – Проторчать восемнадцать часов в аэропорту? – Мы сможем прокатиться по Москве, посмотрим столицу моей родины. Прогуляемся по Красной площади, посидим где-нибудь в кафе на Старом Арбате, – я назвала стандартные туристические места всех приезжих, перейдя и к основным развлечениям: – Сфотографируемся с двойником Ленина и купим тебе матрёшку. – Выпьем водки и встретим медведя? – Это будет в Томске, ансамбль медведей поводит с нами хороводы, а потом сыграет нам на ложках и балалайках. – На ложках? – Я от его удивленного вопроса вспомнила старый диснеевский мультик про русалочку, где она причёсывалась вилкой, и не смогла сдержать улыбки. – Русские – придурковатый народ, ты по мне ещё не заметил? – Немного, – хмыкнул он. – Один человек – это мало, чтобы сложить впечатление о нации. Ты вот поняла что-нибудь о Корее по мне, Тэяну, Джиёну? – Да, кое-что, – я подтянулась к его уху и шепнула: – Вы не менее придурковатые, чем русские. – Особенно Сынхён, особенно с его любовью бухать. Насквозь наш парень, чистокровный сибиряк. Сынри сунул свой смартфон мне в ладони, опять уходя в другую комнату. – Тогда забронируй нам такси на послезавтра, из аэропорта до твоего… этого… – защелкал он пальцами. – Петухово, – напомнила я. Он кивнул. – У вас же есть такие услуги? – Теперь я кивнула, подумав о Яндекс-такси, которым приходилось пользоваться пару раз, больше года назад. – Там везде, где попросят оплатить услуги, – тыкнул пальцем издалека Сынри, – нажимай кнопку «оплатить», у меня работает мобильный банк. – Он вышел, оставив меня с доступом к своим деньгам через интернет, которыми я не собиралась злоупотреблять. Я вообще раньше была далека от всего подобного: карточной системы, оплаты через интернет, отсутствия интереса к цене. Просто заказываешь и покупаешь то, что тебе нужно, представления не имея, какая сумма требуется, какая списывается. Господи, это действительно развращает и создаёт совершенно другую психологию. Всё так просто, так доступно. Сынри весь из этого. Как хочется посмотреть на него в Москве, где он будет ловить на себе взгляды «понаехали!», где его могут обозвать китайцем, вьетнамцем, гастарбайтером, лимитой и подумать, что он торгаш с местного рынка. Что очень ярко характеризует россиян, так это абсолютное неумение не торопиться с выводами, не клеймить людей вокруг себя тем и этим, у нас на всех вешают ярлыки, никто не интересуется сутью проблемы, возникновением какого-то прецедента, все сразу начинают ругать и поносить. Я вот, вернувшись в Петухово, не собираясь никому ничего рассказывать и объяснять, наверняка удостоюсь звания проститутки и всех нехороших слов, которые вспомнят соседки. Где я пропадала столько времени, что вернулась живой, сытой и здоровой? Само собой шалава, никак иначе. Ещё и богатея подцепила – только за этим за границу и летала, искала там днём и ночью без устали олигарха, пока не наткнулась на наивного чукотского юношу**. Заказав такси, я отдала Сынри его телефон и вошла на кухню, где готовила обед Хадича. Я могла с ней говорить обо всём, она ничего не сумеет передать мужу, потому что они не знают ни одного общего языка. А если бы и знали, я сомневалась, что ей хотелось бы меня выдать. – Мы уезжаем… – начала я, медленно усаживаясь за стол. Она не прекращала хлопотать, поглядывая на меня. – Уже собрались? – Ещё нет, но… Я не вернусь, Хадича. – Женщина остановилась, вытерев лоб тыльной стороной ладони. Волосы у неё были под платком, как принято у мусульманок, она с радостью вернулась к этому правилу, когда я вызволила её из нижнего борделя. И платков я ей купила несколько, простых и нарядных, броских и скромных. – Совсем? – Совсем. – Хадича подсела ко мне, вытирая руки о передник. – И он? – Нет, он не знает ещё… я хочу остаться там, в России, а он вернётся. – Как же так? – Новость эта не вызвала понимания в моей собеседнице. – Муж же. – Ну, в России этот брак не считается, к тому же, я никогда не хотела за него замуж… – Но вышла же. – А что было делать? Жить любовниками? Я до самой свадьбы не думала, что смогу уехать отсюда, что уеду. – Хадича помолчала, не собираясь со мной спорить или учить меня чему-то, у неё логика была из серии джиёновской, только чуть проще: кто при возможностях, тот лучше понимает в жизни. Если я обеспечивала хорошее существование ей, то мне было виднее, как распоряжаться судьбой. Но всё-таки она заметила: – Неплохой парень-то, чего не хотеть с ним жить? – Я уставилась на свои пальцы, а там снова было кольцо, которое я закрутила. Хадича указала на моё лицо. – Потому что ударил? – Нет, это ерунда. То есть, не совсем ерунда, но дело не в этом. Я не люблю его, – набралась я смелости и посмотрела в её тёмные глаза на потрепанном жизнью лице, лице матери, которая разлучена с детьми и пережила в сотни раз худшие вещи, чем я. И она не плачет, не жалуется, не ищет лучшего. – Если таких не любить, кого любить тогда, Даша? – всплеснула она руками. – Не старый, не жадный, красивый. – Но сердцу же не прикажешь. – А какой ты хочешь? Старый, жадный и… урожливый? – неправильно произнесла она. Я хихикнула, помотав головой. – Хочешь какой-то определённый? – Хочу, – тихо прошептала я. – Но я не могу с ним быть. Нам не быть вместе. – Значит, Аллах всё за тебя решать. Который Бог, – перевела она мне на тот случай, если я не в курсе. – Если он тебе даёт этот муж, а не другой, значит этот хорошо. – Взяв меня за руку, Хадича сжала её. – На мой язык, в Таджикистане, «дарыя» или «дарьё» значит «река». Как твоё имя. Ты же Дарья? – Я кивнула. – Женщина всегда как вода, Даша, течёт по свой путь, омывает берег, крутой, высокий или низкий, течёт дальше, быстро, плавно, разливает воду на берега, даёт жизнь земля вокруг. Можно строить плотина, можно копать каналы, можно по ней плавать корабль, но она всё равно впадает в своём море… – Даша, – прервал нас Сынри, завязывая галстук на шее. – Я позвонил Сынхёну, что мы сейчас заедем его повидать, пошли, ты же хотела. – Поднявшись, я вгляделась в него, так что он даже опустил взгляд на свою рубашку – не выпачкался ли в чём? Неужели он моё море? Неужели я текла не в Сингапурский пролив? Меньше, чем через полчаса, мы поднялись на лифте в знакомом мне здании фешенебельного жилого комплекса. Дверь была приоткрыта, и когда я потянула её, переступая порог и окрикивая хозяина, он появился из зала, с распахнутыми объятьями устремляясь навстречу. Я даже не ожидала такого тёплого приёма. – Дочь! – радостно улыбнулся мне Сынхён, но улыбка тут же пропала, хотя его взгляд остановился на моём лице. Что с ним? Опять принял наркотики? Глаза перешли на Сынри. Одна рука опустилась, а вторую Сынхён протянул в мою сторону. – Расстегни манжет, будь добра. – Ничего не понимая, но привыкнув к его странностям, я расстегнула пуговицу, после чего мужчина закатал рукав рубашки до локтя и, отодвинув меня чуть в сторону, без каких-либо объяснений зарядил Сынри в челюсть. Тот отрекошетил к стенке, стукнувшись об неё и, поскользнувшись на входном коврике, съехав по ней на пол. На разбитой губе показалась капля крови. Я успела только вскрикнуть и начать ловить Сынхёна, севшего рядом с моим мужем и приподнявшим его за шиворот. – Я говорил, чтобы ты не обижал её? Я вспомнила о синяке на лице и, пожалев, что не подумала об этом раньше, потянула Сынхёна за плечи назад. – Пожалуйста, перестань! Ничего страшного, это глупая случайность! – Сынри сердито поднялся, когда я отвела от него напавшего и встала между ними. Чувствовалось, что ему хочется ответить тем же, что он не хочет оставлять это просто так, но помехой служила я, которая не собиралась отходить в сторону. – Я подожду в машине, – буквально выплюнул Сынри и вышел, хлопнув железной дверью так, что секунды две дребезжали стены. Я выдохнула, опасность миновала. Сынхён смотрел на опустевшее место, сжимая кулак руки с засученным рукавом. У него едва заметно подёргивалась бровь. – Не надо было, правда, – промямлила я, давно не надеявшаяся на то, что кто-то где-то за меня будет заступаться. Однако Сынхён, действительно, сказал на нашей свадьбе «не обижай её», и, в отличие от Сынри, своих слов не забыл. Он постарался отвлечься и переключил внимание на меня. – Ну, рассказывай, – обратился ко мне он. – Эта фраза всегда лишает каких-либо мыслей… – Я знаю, – как будто бы серьёзно произнёс Сынхён, приглашая меня пройти в зал. Хоть я и не собиралась задерживаться, всё-таки последовала за ним. – Сынри сказал по телефону, что вы улетаете куда-то, и ты хочешь попрощаться? Куда летите? – В Россию. – Он посмотрел на меня. – Я рад. – Я тоже. Вроде бы. – Не стала кривить я душой. Или что там во мне осталось после Дракона? Сынхён взял что-то со стола и протянул мне. Это была прозрачная папка на молнии, внутри которой лежали какие-то документы. – Это… – Твой настоящий паспорт, и загранник. Джиён просил вернуть. – Руки, державшие это, задрожали. Он знал, что мы отправимся в Россию, потому что поговорил с Сынри до меня. В моём настоящем паспорте не было никакой печати – это Джиён тоже знал. – Конечно, в аэропортах пока лучше пользоваться удостоверением личности Дарианы Ли, если не хочешь лишних вопросов на границе. – Да, разумеется, – я немного растерялась от всего этого, но подумала, что с Сынхёном тоже буду искренней. – Я счастлива, что познакомилась с таким человеком, как ты. Ты удивительный, и хороший. – Когда сплю зубами к стенке? – улыбнулся он. – Спишь ты иногда так, что это пугает и заставляет волноваться о твоём состоянии. – Запиши мой номер, – предложил мне Сынхён и стал ждать, когда я потянусь за мобильным, но я не дёрнулась. Он подозрительно покосился. – Мы могли бы не прерывать это знакомство… – Я не вернусь, Сынхён, – отчеканила я. – Я не говорила об этом Сынри, и он не знает о моих намерениях, но я больше никуда не уеду из своего родного края. Я останусь там, и больше никогда здесь не окажусь. Помолчав, Сынхён поинтересовался своим хрипатым, будто чуть сорванным басом: – Это то, чего ты хочешь? – Я хочу, чтобы Джиён украл меня из Чанги, прямо на пути к магнитной рамке, и повёз к себе в вечный плен, даже если нас при этом пристрелят. Но он никогда так не сделает, поэтому больше мне хотеть нечего. – Мы замерли, обдумывая подобный исход, но Сынхён не хуже меня знал, что рисковать жизнью и губить её ради чего бы то ни было – не метод Джиёна. Поэтому его друг, ставший и моим тоже, лишь подошёл ко мне и, забравшись в свой бумажник, достал оттуда визитку, сунув в мою руку. – Пусть у тебя, всё-таки, будет мой номер. На всякий случай. – Я не знала, что за случай такой может образоваться в Петухово, чтобы мне пришлось звонить Чхве Сынхёну, бизнесмену, бандиту и наркобарону из Сингапура. Доставка суши? Нет. Пригласить на день рождения? Тоже не то. – Что ж, ладно, в конце концов, вы ведь наверняка всё и всегда будете обо мне знать, даже на расстоянии? Справедливо, если я смогу в удобный для меня момент тоже позвонить и спросить что-нибудь. – Мы благопристойно обнялись, после чего Сынхён попросил застегнуть его манжет обратно. – Береги себя, пап, – улыбнулась я, чмокнув его в щёку, для чего вытянулась на цыпочках. – И береги Джиёна. Забрав всего два чемодана из квартиры, мы с Сынри поехали в Чанги, путешествуя налегке. Он не хотел везти меня в бордель, поэтому попросил Тэяна самому приехать в аэропорт и повидаться со мной. Мы были той ещё парочкой, с симметричными фингалами на лицах, хотя у меня не была разбита губа, да и цвета уже побледнели, а вот на Сынри только налились. Хадича пока попросила оставить её здесь. Она не хотела верить, что я не вернусь, сказала, что если господин Ли приедет один, то пусть выкинет её на улицу, а если всё-таки нет, то тогда и посмотрим, что делать. Я настаивала, чтобы она сразу уехала в Россию, не зная, станет ли заниматься её судьбой Сынри без моего покровительства, но она упёрлась, а у меня не было времени на долгие уговоры, так что сердце за будущее Хадичи у меня продолжало болеть, и я не могла поделиться этим с мужем, с которым вообще не поделилась своими планами, что для меня это поездка в один конец. Сынри в зале ожидания увлеченно читал статью о манерах и правилах приличия в России, потому что я не смогла ему в этом сильно помочь. На вопрос: «Как себя у вас принято вести?» я задумалась так глубоко, что предпочла отправить его в интернет. В самом деле, что такого может сделать иностранец из крайне вежливого, традиционного и щепетильного общества, чтобы шокировать кого-то в далёкой периферии под Томском? Пробежаться голым по улице? Так у нас в Петухово, дядя Митя, с соседней улицы, как выпьет зимой в бане, так после неё всегда голый выбегает, в снегу кувыркаться, а забора у них на участке с двух сторон почти нет, плетень какой-то ниже пояса. И ничего, никто его не осуждает, и на службе в церкви рядом с ним стоят, и на юбилеи приглашают. Материться и пить – пол-села мастаки, а если Сынри начнёт нечистую поминать, так его на корейском не поймёт никто. Я топала поочередно ногами, сидя на сидении, когда появился Тэян. Подскочив, едва его увидела, я привлекла внимание Сынри и он, отложив занятие, тоже встал. Мужчины пожали друг другу руки. Я была взволнована, меня потряхивало. До этого момента мои глаза неустанно пялились на ту точку, с которой я когда-то смотрела, придерживаемая Сынри, как улетает Вика, сопровождаемая Тэяном. Я надеялась, что Джиён приедет хотя бы издалека посмотреть на меня, махнуть мне рукой, даст мне на него посмотреть. Но его нигде не было, я изучила всю толпу, каждого прохожего, всех подозрительных типов, в которых можно было переодеться. Да разве стал бы переодеваться в кого бы то ни было Дракон? Нет, это уже не его уровень, шпионские игры для других. Меня тянуло набрать его и спросить – где ты? Хорошо, что появился Тэян, я могла бы сорваться. – Значит, улетаешь? – обратился он ко мне, хотя нас с мужем было двое. Сынри незамедлительно напомнил об этом: – Да, медовый месяц, всё-таки. – Россия не лучшее место для комфортного отдыха, – пожала я плечами, – но это мой дом. – Мне приятно, что ты захотела меня увидеть прежде, чем покинуть Сингапур. – Тэян произнёс это так, будто и без моих признаний знал моё внутреннее решение. – Иногда мне тоже хочется уехать отсюда. – Что же останавливает? – Неужели он боится начать новую жизнь? Я не считала Тэяна слабым человеком, который испугается трудностей по строительству всего с ноля. Ему вот-вот тридцать пять лет, это ещё достаточно молодой возраст, чтобы завести семью, найти работу. Почему нет? – Я тут кое-кому нужен, – хмыкнул он. Да, он прав, кроме него и Сынхёна у Джиёна больше нет никого, в ком он мог бы быть уверен. – А кроме как здесь не нужен никому, – добавил он, и это больно задело меня. Я бы хотела опровергнуть его слова, сказать, что он нужен много кому, даже мне, но… как друг. Как знакомый. Я не согласна соединить с ним свою жизнь, а каждому человеку нужен кто-то именно такой, кто никогда не бросит, будет только с ним. С другой стороны, я была таким человеком для Джиёна, и всё же мы расставались. – Я уверена, что ты найдёшь ту, которая без тебя не сможет обойтись, – заверила я. – Я буду скучать, Даша, – не прокомментировав мою озвученную надежду, произнёс он и посмотрел на Сынри. – Я её обниму напоследок, ты не против? – Против, но разрешу тебе это от природной щедрости, – повёл носом мой супруг, отворачиваясь и не желая даже видеть этого. Мы с Тэяном крепко обнялись. Господи, мужчина, который был моим сутенёром, оскорблял меня, унижал, склонял к сексу и применял небольшое, но насилие, который позже спасал меня, поддерживал и опекал, я обнимаю его и готова плакать, потому что дорожу им и переживаю за него. А он – он меня любит. – Будь счастлива, Даша, – тихо шептал он мне в ухо, – будь сама собой, я всегда буду помнить о тебе, а ты помни о том, что ты – хозяйка своей судьбы, что ты самая лучшая, и что ты способна свернуть горы. Будь сильной, и спасибо тебе за то, что ты была в моей жизни. Спасибо и прости за всё. – Это тебе спасибо, – хлюпнула я носом, предчувствуя, как грядут слякоть и слёзы. Нет, я должна сдержаться! – Ты тоже стань счастливым, пожалуйста, пообещай, что будешь, Тэян? – Как же такое пообещать можно? – А ты дай мне слово. Я знаю, что ты его не нарушишь. – Наша посадка начинается, – прервал нас Сынри. Я с мольбой посмотрела на Тэяна. – Обещаю, Даша, – оторвавшись друг от друга, мы стали расходиться. Я подняла руку, идя спиной и удаляясь, помахивая ему. Он тоже поднял свою, весь в татуировках, всё тот же преступник, уголовник и негодяй, и в то же время совсем другой мужчина, добрый, ласковый, самоотверженный. Воистину, что разбудим мы в людях, то и будет в них бодрствовать. Сынри потянул меня, разворачивая и поторапливая. Багаж сдан, все церемонии пройдены. Мы покидаем здание Чанги и оказываемся в самолёте, который вот-вот взлетит. В направлении Москвы. Через десять с лишним часов я буду там. Уже сейчас вокруг я слышу сплошную русскую речь, русские туристы, отдохнув, возвращаются домой, посмотревшие неделю или больше величавый, роскошный, умопомрачительный, богатый, чистый, праздничный и безопасный Сингапур. Я слышу обсуждение двух подруг о том, как не хочется покидать это место, как мало провели они здесь времени, и как хотелось бы тут жить. С другой стороны жена выговаривает мужу, что он не пошёл с ней на экскурсию, где показывали памятные места недолгой японской оккупации, было так интересно! Они непременно сюда ещё вернутся, чтобы посмотреть всё вместе. Муж заметил, что лучше снова покатается на яхте, потому что тут изумительно красивое море. «Пролив!» – хотелось поправить мне его, тут пролив, а не море! Как можно было не поинтересоваться таким важным нюансом? Но он был важен только мне из всех присутствующих, потому что каждая река должна точно знать, во что она впадает. Всё вокруг меня было словно в одновременно сказочном и ужасном сне. Я прижалась к плечу Сынри и положила на него голову. Самолёт взлетел в воздух и взял курс на северо-запад. Прощай, Сингапур! Ты знаешь, что я под тобой подразумеваю, кого я под тобой подразумеваю. Да, я хотела бы к тебе вернуться, я хотела бы жить с тобой, Сингапур, но так много людей хочет того же самого, и если ты будешь думать обо мне одной, то перестанешь быть самим собой, придёшь в упадок, разоришься и опустеешь. Поэтому каждому из нас лучше остаться вдали от другого. Разве мы можем быть друг от друга далеки? Мы друг в друге, внутри каждого из нас есть другой, мы одно целое. Какая разница, где при этом находятся тела? Моя бабушка любила говаривать: «Девочку можно вывести из деревни, но деревню из девочки не вывести никогда!». Вот так и я. Меня можно вывести из Сингапура, но Сингапур из меня – никогда. Комментарий к Прощай! * автор в курсе, что реальная Покровская церковь села Петухово не функционирует на постоянной основе, но это же всё-таки художественное произведение

ироничное устойчивое выражение, означающее простака

====== Дома ======

– А почему ты летела именно в Сеул? – спросил меня, наконец-то, Сынри. Нам оставалось ещё ровно столько же в небе, сколько мы уже пролетели – пять часов. Вокруг большинство пассажиров спало, отдохнувшие, удовлетворённые, возвращающиеся в серые российские будни, видящие во снах отлично проведённый отпуск. А, может, кто-то и разочарован, что не нашёл на отдыхе чего-то сказочного и сногсшибательного, поэтому дремлет в видениях о домашнем уюте. Нам с мужем не спалось, и мы шёпотом взялись интересоваться друг другом, в кои-то веки и ко мне был проявлен не физический интерес. – Ну… это сложно объяснить, тут нет ответа вроде «хотела увидеть башню Намсан» или вроде того. – Я заметила, что Сынри продолжает слушать и ждёт подробностей. На кратчайший миг ко мне вернулось смущение от столь пристального взгляда, и я давно забытым жестом затеребила от неуверенности выбившийся локон. Что ж, попытаюсь восстановить всё, что привело меня к последующим поворотам судьбы. – Я заканчивала десятый класс – это предпоследний год обучения в русских школах, было это в две тысячи шестнадцатом. Экзаменов в конце этого класса нет, и времени свободного – огромное количество. Я собиралась поступать в томский политех, на инженера или вроде того, и разбиралась в предметах, которые там были нужны, поэтому никогда не мучилась с дополнительными занятиями. Но по какой-то иронии судьбы я наткнулась на азиатские сериалы. Знаешь, мне всегда было некомфортно среди русской молодёжи, мне окружающее общество казалось пошлым, нелепым, глуповатым. – Джиён недаром заверял меня, что я всегда ставила себя выше. Нет, я не была гордячкой, но любовь к ближнему – это скорее было моим стремлением, кредо, чем реальным чувством. Я хотела исправить людей, сделать их лучше, но любить их такими, какие они есть? Не знаю, теперь не могу сказать, было ли это настоящим. Я готова была отдавать им всё своё до последнего, но тогда, год назад и больше, это были совсем неосмысленные желания, не проанализированные, инерционные. После стольких месяцев в другом обществе, в других условиях, где день за днём мне навязывали: думай, думай, думай, я наконец-то думаю, и не могу осознать своей забитой головой канувшую в небытие мозговую пустоту. Это как заставлять себя вспомнить день накануне собственного зачатия, когда тебя и на свете-то не было. Как богатому понять бедного? Как здоровому понять больного? Живому мёртвого? Как присутствию понять отсутствие? Обратно все эти связи тоже понимание не включают. – Меня раздражал разврат, мне хотелось плакать от сквернословия и ужасного отношения всех друг другу, юных к взрослым, детей к родителям, учителей к ученикам, рабочих к начальству, мужчин к женщинам. И вдруг мне открылся мир, где нет обнажёнки, как на нашем телевидении, где нет матерных слов, где так невинно целуются, так вежливо себя ведут, так философски ко всему относятся. Азиатские сериалы – это колоссальная реклама ваших стран. Правда, я начала с японских, потом были корейские и тайваньские вперемежку. У меня создалось ощущение, что где-то живут совсем другие люди, воспитанные, тактичные, идеальные. Я стала увлекаться культурой и историей Японии, Кореи, Китая. К Японии у меня, правда, любовь быстро поугасла, слишком воинственными казались все жители страны Восходящего Солнца. То на Россию нападали, то на Китай, то Корею держали под колониальным гнётом. Теперь ещё я знаю, что они даже в Сингапуре народ угнетали, хоть и недолго. В общем, японцы меня к себе не расположили. Китай… Мои бабушка и дедушка постоянно ругаются из-за коммунизма, я по наивности своей до последнего думала, что за брошенный не туда взгляд в Китае расстрел и лучше туда не соваться, как в Северную Корею. Таким образом, за одиннадцатый, последний класс, что мне оставалось доучиться в школе, я окончательно определилась с тем, что хочу в Южную Корею, потому что там всё очень замечательно. И я, судорожно записавшись на подготовительные курсы, обзаведясь учебниками, словарями и разными методическими материалами по изучению корейского, поступила на переводчика корейского в ТГУ. Я ждала, когда более-менее хорошо овладею языком и копила деньги, подрабатывала летом в кафе и на заправках, сиделкой и продавцом, даже месяц проработала менеджером по уборке помещений, – засмеялась я, – уборщицей, в смысле. Но, конечно, всё равно с деньгами мне помогли родители, папа поощрял моё желание держаться хороших компаний и, даже будучи священником, предпочитал, чтобы его дочь сторонилась распущенных ребят и девчонок. Они с мамой знали, как я мечтаю поехать в страну Утренней Свежести, найти приличных друзей, оказаться в окружении цивилизованных и культурных сверстников… – Сынри не выдержал больше и тихо засмеялся. – И как, оправдались чаяния насчёт корейцев? – Риторический вопрос? – хмыкнула я. – Таких паразитов в России ещё поискать надо. – Значит, поиск высокоморального общества привёл тебя в бордель? Какая ирония! – Да, моя мания приличия сыграла злую шутку, – вспомнила я опять слова Джиёна. – Но теперь я знаю, что нет разницы в национальностях и странах, нет разницы в законах и религиозной принадлежности. Все люди разные, и в то же время такие похожие… Это удивительно, понимать, насколько все равны, и насколько при этом не найти двух одинаковых. А ещё более странно понимать, что сам человек, всякий, не является каким-то определённым. Мы все разные даже сами в себе, мы как гранёный камень, который пропускает через себя свет, он преломляется по-разному, и оттого мы способны сиять, отсвечивать, бликовать, быть прозрачными или затухать, уходить в тень и гаснуть. Каждый человек – это зло и добро, и ещё много-много всего различного, каждый проявляет себя так, как вынуждают его обстоятельства, а мы смотрим на эти сиюмоментные поступки и думаем: так вот он какой! Но мы увидели только одну грань, и так глупо по ней составлять полностью впечатление о ком-то. Пока не проживёшь с человеком полжизни, никогда не узнаешь, каков он, но даже тогда, если изменятся обстоятельства, он тоже сможет измениться. Прав был мой папа, который всегда говорил: «Ненавидь грех, а не человека». До Сингапура я не очень понимала его слов. – Теперь даже я их понимаю, – улыбнулся Сынри, взяв мою руку. – Мне всё больше хочется познакомиться с твоим отцом, жаль только, что я не буду понимать всего, что он говорит. – Я переведу, если будет что-то любопытное, – пообещала я. Как мне объяснить родителям всё? Как представить Сынри и стоит ли ему задерживаться у меня в гостях? Боже, я ужасная девица, я хочу выгнать мужа несмотря на то, что он становится хорошим. И меня начинает грызть совесть. В Домодедово мы совершили посадку утром, по графику, поспав в самолёте часа три, не больше. Выпив кофе там же, в одном из кафе, мы с Сынри оставили вещи в камере хранения и сели на такси, чтобы прокатиться по столице моей необъятной родины. Я никак не могла поверить своим глазам, что вокруг всё на русском, надписи, объявления, разговоры; я со всех сторон слышала русскую речь, и иногда казалось, что мне надо сосредоточиться, чтобы понять её, чтобы настроиться снова на тот язык, на котором я думала и продолжаю думать, но который на слух стал непривычным. Сынри спрашивал меня о том и этом, о проносящихся за окном авто местах, о постройках, об увиденных объектах. Я сама не очень знала столичную географию, но читала указатели и переводила ему. Не могу сказать, что Сынри был настроен враждебно, но лёгкое отторжение сквозило в его лице, смешиваясь с неподдельным любопытством. Так же и я смотрела на Сингапур, когда меня везли в бордель Тэяна с Викой, с оглядкой, страхом, настороженностью и непониманием. Я снова вернулась к большим пространствам, и то время, что заняло бы пересечение Сингапура от и до, ушло только на поездку от Домодедово до МКАДа. Конечной моей целью был Кремль, я хотела показать его Сынри. – А что означает название Москва? – спросил меня он. Я почесала лоб. – Ничего… вроде бы ничего, просто слово. А разве Сеул что-то обозначает? – Да, на древнекорейском это значило «столица». Сеул значит «главный город». – Да? – Я задумалась сильнее, вспоминая всё, что могла. Нет, в русском не было ничего похожего на слово «москва», а старославянский я не знала. И вообще, тут раньше вроде финно-угоры жили, они, наверное, назвали местность «Москва»? Откуда же мне знать финно-угорский? – Ну, а у нас вот ничего не значит, просто назвали. Наверное, слово понравилось. – У вас, я смотрю, – цокнул языком Сынри, – вообще никакого рационализма. Назвать просто так, набором звуков! – Ты же сам говорил, что в России всё делают от души, и нам не хватает ума на что-нибудь логичное… – Я такого не говорил, – нахмурились его брови и я осеклась. – Да? – Спохватившись, я отвлеклась за якобы увлекательное нечто за окном такси. – Наверное, кто-нибудь другой сказал. – Естественно, другой, тот самый другой. Самый другой. Это вроде как есть не очень другие, похожие между собой, но не такие как вон те, а есть самый другой, совсем другой, каких больше нет. И находясь рядом с мужем, мужчиной, которому я пока что принадлежу, или, скорее, с которым мы принадлежим друг другу, я продолжаю чувствовать присутствие того, словно незримо тащу его следом, держу за руку, веду рядом, разговариваю с ним, открываю глаза шире, а это не он. А вот если загляну внутрь себя – там его найду. Огорчало это или радовало? Не порваться бы посередине, остановившись на «всё равно». Этот день в Москве превращал меня в чужестранку на собственной родине. Я и без того не знала толком столицы, но каждый километр путал и заставлял ощущать растерянность ещё сильнее. Я теряла чувство, что вернулась куда-то, как раз наоборот, всё отчётливее прояснялось, что я приехала куда-то временно, чтобы покинуть это непонятное и иностранное место. После Сингапура всё было каким-то серым. Да, деревья зеленели, на магазинах висели разноцветные вывески, мелькала реклама на экранах и таблоидах, а русские девушки и женщины пестрели брюками, юбками, пиджаками и туфлями всех цветов, но затянутое облаками небо, сквозь которое солнце пробивалось раз в полчаса на одну минуту, сделало для меня из Москвы Лондон, туманный и отторгающий. Без слепящего солнца, без солёного запаха, который если и сменялся чем-то, то либо парфюмом прохожих, либо аппетитнейшими ароматами азиатской кухни, без изумрудной зелени, нависающей на тротуары в тихих улочках, без исключительно чистых и новых машин на дорогах город вокруг меня был серым, тусклым, скверным и неприятно пахнущим. Выхлопные газы, пыль, бензин, технические запахи и неуловимо вторгающийся во всё запах грязи и помоев, которые не видно, которых как будто бы нет, но стоит опустить взгляд, и ты видишь: обёртки от мороженого со стекающей на асфальт белой жижей, бычки от сигарет, фольга от их пачек, да и пачки тоже, невидимые издалека жвачки, миллионы каменеющих резиновых прослюнявленных комков, прилипающих к подошвам, урнам и лавочкам, косточки от фруктов, кожура, огрызки, размякшие ещё зимой в снегу чеки и рекламки, которые кое-где остались неубранными. Сингапур – один из самых чистых городов на Земле, в который запрещён ввоз жвачки, за которую крупно штрафуют, и если пожить там достаточно долго, оказывается, зарабатываешь какое-то сверхъестественное зрение, которым смотришь на «главный город» – как сказал Сынри о Сеуле, – России, и ощущаешь себя в замызганном вонючем свинарнике, по которому с надменными лицами на лабутенах, в кедах, на четырёх колёсах или на общественном транспорте идут и едут стада свиней и поросят, которым трудно хотя бы попасть в расставленные мусорные контейнеры, потратив две лишних секунды. Только ли я смотрела таким «не патриотичным» взглядом на столицу? Я покосилась на Сынри, и разгадала частично причины его недружелюбного выражения лица. Но стоило пересечь Садовое кольцо, как картинка не резко, но заметно изменилась. Москва словно подобралась, привела себя в порядок, умылась, подкрасилась и подтянулась. За Садовым кольцом, самый центр, стало гладенько, чистенько, отреставрировано и почти повсеместно блестяще; пешеходные дорожки, платные парковки, кафе, рестораны, кафе, рестораны, банки, офисы, похожие на входы в музеи входы в метро. Я залезла в интернет и открыла карту, чтобы сопоставить кое-какие данные. Москва от МКАДа до МКАДа, с севера на юг, около пятидесяти километров, примерно столько, сколько весь Сингапур с востока на запад по ширине, потому что с севера на юг он в два раза меньше, около двадцати пяти километров – половина Москвы. Но всего Сингапура хватало на весь Сингапур, на всё государство полностью, от и до, убранное, благоустроенное и комфортабельное. Всей России же хватало только на пределы Садового кольца, убранного, благоустроенного и комфортабельного. Спору нет, в нескольких городах, таких, как Питер, Казань, Новосибирск, Владивосток наверняка есть районы наподобие, где тоже поработала администрация и оправдала как-то расходы из бюджета, но стоит ли напоминать себе о том, что площадь владений Дракона – семьсот квадратных километров, тогда как России – семнадцать миллионов таких же квадратов? И все они, их жители, работали и платили налоги для того, чтобы несколько удачных для туристического обзора зон существовало для обозначения цивилизованности нашей страны. Я уже предвкушала, какие чувства испытаю, увидев Петухово. Мне хотелось скорее вернуться в Домодедово и лететь дальше. Я пожалела о выдумке с экскурсией, энтузиазм рассосался окончательно, когда такси высадило нас на Красной площади, и мы пошли пешком по булыжной мостовой. Моё настроение без восторга и счастья передалось Сынри, хотя он и без меня осматривал всё скептически. Но размах кремлёвской стены он оценил, даже что-то иногда фотографировал в свой телефон. Я же мечтала о безлюдном месте, чтобы забиться туда, ничего не видеть и не слышать. Время тянулось жутко, я не знала, чем занять очередной час, потому что уже на втором у меня устали ноги. Так далеко я не ходила уже… да, как раз с прибытия в Сингапур, наверное, и не ходила. Некуда и незачем было. А тут не захочешь, а пойдёшь, придётся, ведь расстояния от угла до угла улицы – длиннющие. От храма Василия Блаженного мы дошли до Манежной, бросили на Нулевом километре нашедшиеся в закромах Сынри пятисотвонные монетки с журавликами. Оттуда потопали по Александровскому саду, где я спросила у прохожих, как попасть на Старый Арбат? Пожилая пара указала на улицу, которую назвала Воздвиженкой, рекомендовала идти по ней прямо до первой же площади, там перейти подземным переходом на сторону напротив, держась левее – там и будет Старый Арбат. В момент инструктажа ненадолго выглянуло солнце, пригрев мне плечи, и я ощутила себя чуть лучше, возобновив контактирование с русскими людьми. И всё-таки, и всё-таки… Я будто иноземная девица, если не инопланетянка. Все эти старинные и красивые здания, все эти молодые и старые граждане, эти элитные ювелирные и одёжные бутики вокруг – зачем, для чего, кому? Для чего они есть, кому радуются, зачем я среди них? Лёгкое головокружение охватывало от попытки перестроиться, или хотя бы понять. Я уяснила, о чём говорили на школьных уроках биологии, когда объясняли, что вырванное для пересадки из почвы растение перебаливает, у него стресс, оно не может взять и сразу начать цвести в новой земле. Оно может чахнуть, а некоторые и вовсе увядают. Я уже испытала один стресс десять месяцев назад, чуть не зачахнув, и вот опять. Понеслись знакомые названия слева и справа: «Шоколадницы», «Ёлки-Палки», «Му-Му», «Евразия». Всего этого и у нас в Томске хватало. Мы с Сынри забрели в одно из этих заведений, и я забилась за самый дальний столик, вжавшись в диванчик с полосатыми подушками, на котором мы с мужем сели рядом. За неимением другого, я ощутила Сынри каким-то особенно родным и единственным понимающим меня. Он тоже видел и знал Сингапур, он всё обо мне знал. Из всех окружающих – только он. И я знала только его, корейца-олигарха среди толпы «родного» русского населения, такого же, как я, но уже совсем не такого. За соседним столиком три студентки-подруги, откуда-нибудь из МГУ, каждая с видом всезнайки, обсуждали каких-то парней из своей группы, один из которых их явно раздражал. Речь перемежалась кривлянием и фразами: «И он такой, а я такая, и он говорит, а я говорю». Взрывы громкого смеха, как будто они одни в зале, врезались мне прямо в голову, злую, недовольную, и ушедшую максимально далеко от любви к ближнему. У меня то и дело возникало ощущение, что умирай я тут или задыхайся, они не заметят, разве что под конец достанут телефон и начнут трансляцию в Перескопе, или выложат в Инстаграм с сотней тэгов, чтобы набить побольше подписчиков на видео со страданиями человека, потому что наблюдение за чужими страданиями – это одно из любимейших занятий людей. Сейчас эту свою кровожадную и мерзкую сущность прикрывают любовью к фильмам ужасов, боевикам и драмам, чтению трагедий, но ничего не изменилось с того тёмного времени, когда толпа сбегалась на центральную площадь, где человека, соседа, знакомого или дальнего родственника, колесовали или сжигали. Какое развлечение! И сразу свои беды отходят на задний план, и вроде хорошо живёшь, а главное – вообще живёшь, а этот, вон там, на помосте, или у столба с кучей хвороста, помирает. Счастье-то какое, что не я. И сразу полегчало на душе, другой помучился – а мне полегчало. Так все и мыслят. Да и сами-то любят пострадать не потому, что есть реальный повод, а потому что хорошо знают, по себе, что страдание привлекает внимание, а зачем же стараться делать что-то хорошее и трудное, чтобы обрести симпатии и внимание, когда можно пострадать и поныть, и крупица славы и сострадания от окружающих в руках. Я ещё раз покосилась на девиц. Наверняка одна или две из них – единственные дети в семье. Это иногда очень заметно даже по движениям, по ощущению пространства и распределению персоны себя в нём, как будто она ничего не заденет, ничего не собьёт, всё же вокруг принадлежит только ей. Нет привычки оглядываться на братьев и сестёр, старших или младших, которых можно толкнуть, случайно ударить, обидеть. Нет привычки до конца слушать и не перебивать. Единственные дети в семье очень и очень редко способны избавиться, или и не обладать той логикой, что мир вертится вокруг них, что все вокруг немножко другого вида, нежели они, что не нужно учитывать постороннего мнения, что одиночество и враждебность – это норма, ведь все друг другу чужие. Боже, и это всё всплыло во мне от одного брошенного на студенток взгляда! Сынри на них не смотрел, и не раздражался молча так, как я, но становился мне особенно дорог. И то, что мы примерно одинаково сейчас воспринимали реальность, объединяло и сближало. Я положила голову ему на плечо, пока ждали заказ, и мы как-то очень тепло и понимающе просидели без слов до подачи официанткой блюд. Когда Сынри предложил пойти и посмотреть ещё что-нибудь, я наотрез отказалась, предпочтя просидеть в кафе как можно дольше, и из него потом сразу же ехать в Домодедово. Я не хочу больше Москвы, я наелась ею меньше чем за три часа. И вот, за несколько часов, намного больше необходимого, мы всё-таки вернулись в аэропорт, чтобы устало и безропотно ждать своего рейса. Несмотря на количество выпитого кофе, меня стало клонить в сон и, допив очередную чашку, я свернулась на стуле. В голове всё ещё гудела московская весна, из пробок, суеты, безликости и бездушия. Или безумия? А где этого безумия нет? Где нет смысла, там нет и разума, и если мой смысл в Сингапуре, чего же я хочу от здешнего края? То и дело вспыхивали где-то в голове громкие и пафосные выкрики, вроде «карету мне, карету!», пока я не поняла, что уснула, и была разбужена Сынри: – Даша, вставай. Началась посадка, – аккуратно потряс он меня за плечо. Я сонно кивнула и автоматически пошла за ним, придерживая его куртку, которой оказалась накрыта. Что ж, вот и последний отрезок пути, несколько кружек кофе исчерпаны, осталось до финала несколько разговоров в самолёте, которыми мы сокращаем длину пути. В какой момент сказать Сынри, что я хочу расстаться и оставить его? В какой момент я пойму, что готова остаться здесь? Пока не увижу Петухово и семью, я не решусь, не смогу. Незадолго до приземления, мы ещё немного поспали, после чего я стала приводить себя в порядок. Достав зеркальце, я обнаружила на лице остатки синяков. Хотела заявиться домой без косметики, но видимо не получится. Выудив из сумочки косметичку, я принялась замазывать кожу тональным кремом. Под тонким покрытием всё спряталось, но лицо сделалось похожим на восковую маску. Пришлось потянуться за тушью, слегка подрумяниться, подъярчить губы, а то я знаю маму, с порога же спросит, почему я бледная, что со мной и не больна ли я. Больна. Душой. Не убирая далеко средства макияжа, я развернулась к Сынри и замазала его фингал, поставленный Сынхёном, тоже. Не сопротивляясь, он стойко высидел процедуру. – Боишься, что твоя родня примет нас за двух скандалистов и драчунов? – Меня хоть и волнует, что они обо всём этом подумают, но я больше боюсь, что мой брат завяжет с тобой потасовку, если заподозрит что-то подобное. – И за кого из нас ты переживаешь? – Учитывая, что Ваня далёк от ваших кун-фу и, отломав доску от забора, просто приложит тебя, где увидит, за него я, честно признаться, спокойна. – Почему ты не сказала, что мне стоило нанять телохранителей? Я надеялся, что еду в семью жены, а не разбойничий притон, – хмыкнул Сынри. – Как, говоришь, брата зовут? – Иван. Он второй после меня, ему двадцать один год недавно исполнился. – И-ван? – раздельно произнёс супруг. – Король? – Я опомнилась, что звучит, действительно, очень по-корейски, напоминая имя Ли Ван, только в произношении с русским акцентом «ван» звучало как корейский титул «король». – Нет же, это имя русское такое. В общем, лучше говори Ваня. Я так давно не видела их всех! Сильно ли они поменялись? Младшие наверняка подросли. А как родители? Постарели, изменились? Хоть бы бабушки и дедушки ещё были в здравии! Я не задумывалась о том, что без меня могло произойти что-нибудь, а ведь не только я жила эти месяцы как-то, жизнь в Петухово тоже не стояла на месте. В который раз пройдя все условности и формальности, мы вышли из Богашёвского аэропорта и я, оглянувшись и увидев надпись на дверях «Томск», ощутила себя окончательно добравшейся. Родная земля. Сибирь. Закрыв веки, я втянула полные лёгкие воздуха. Уже лучше, намного лучше, чем в Москве. – Ты чего? – держа чемоданы, вывел меня из состояния лёгкой медитации Сынри. – Адаптируюсь. – Пошли в такси, по пути будешь адаптироваться. – Кивнув, я бросила ещё один взгляд назад, на юго-восток. Раннее утро, мы прилетели фактически с рассветом. Взошло солнце нового дня и новой жизни, и оно светило мне откуда-то оттуда. Из далёкой и жаркой страны, из бананово-лимонного Сингапура, как пел Вертинский в своём танго. Из самого каменного сердца Дракона, которое горело огнём, согревая меня и обжигая. Но таковы драконы, вблизи они губят намного быстрее, чем издалека, даже если любят. На мне были лакированные туфли, обтягивающие брюки, скромная на вид футболка, но из натуральной ткани, не синтетика, на плечах кожаный пиджак. Макияж в порядке, я проверила, когда подъезжали, волосы забрала вверх, зная, как быстро они растреплются на продуваемом холме с нашим домом. Сынри вышел из такси в своём костюме от Армани. Мы оба с ним одновременно выпачкали ноги в грязи секунд за десять. Дорога не была асфальтированной, обычная, просёлочная, даже без гравия. Справа стояла голубая Покровская церковь, а напротив неё мой дом. Наш дом. Деревенский, деревянный, зелёные доски, резные наличники, покрашенные белой краской, дед сам их вырезал, он по дереву мастер, каких поискать. Наверное, я пошатнулась, потому что Сынри резко дёрнулся, чтобы поддержать меня. Я не могла сдвинуться и пойти, меня сковало по рукам и ногам. Я смотрела на свой дом, он был прямо передо мной, несколько шагов, но я словно не видела дотуда пути. Как преодолеть последние метры? Как решиться? Как заставить ноги шагать? Сынри не подталкивал меня, не зная, как себя вести сейчас, а я напрочь забыла о его присутствии, стояла и смотрела в окна дома, выходящие на улицу, за двумя из них кудрявилась бабушкина герань, другие завешены белым тюлем. Я услышала знакомый лай собаки, и только это стряхнуло с меня ступор. Петрушка! Мой родной, любимый пёс, мой Петька, он почувствовал! Он лаял не грозно, а радостно, словно ему поднесли миску его любимой каши с мясом. Споткнувшись, я заковыляла на неверных ногах с трясущимися коленками к забору. Глаза стали заволакиваться слезами, и нос потёк, я шмыгнула как простуженная, утирая его, хотя уже понимала, что он краснеет неотвратимо. Но когда до калитки оставалось шагов десять, она открылась, и из неё вышла мама. Я ахнула, закрыв рот дрожащей ладонью, даже отступила, словно божий свет пролился на меня, демоницу из ада. Слёзы и влага из носа потекли у меня по пальцам, которые прикрывали нездоровые перебои дыхания, приступами, выдохами и бронхиальными вдохами. Она остановилась, заметив меня. Длинная юбка, передник на поясе, чтобы не запачкать юбку, пока возится по хозяйству, кофта на куче пуговиц, маленький крестик на груди, светлые волосы, убранные под косынку, чёрную косынку. Такую, какая была и на фотографиях, что мне показывал Сынри. Уставшее лицо, постаревшее, хотя маме не было ещё и сорока пяти. Я не могла шагнуть навстречу, просто не могла. Я заставила её страдать, не спать ночами и плакать, Господи, кто бы знал, какой тварью себя чувствуешь, когда знаешь, что из-за тебя плакала твоя мать, а ты ничего не сделала, не могла сделать, ты даже вспоминала о ней всё реже, и даже не думала, каково бы ей было, узнай она, как ты живёшь. – Даша… – только и сказала она, еле слышно, не сдвигаясь с места, как и я, не веря своим глазам, возможно, думая, что я видение, или кто-то похожий, или вообще происходит что-то странное. А у меня и язык не повиновался, я уговаривала его, насиловала себя, заставяла силы появиться откуда-нибудь, пока, наконец, убрав ладонь от лица на миг, я не сумела прошептать: – Мама. – И это было последнее, на что у меня хватило сил. Я упала прямо на тропинке к калитке, на колени, заходясь рыданиями и только смотря на размывающийся слезами мамин силуэт. В ответ моему, раздался её протяжный вой матери, какой не услышать больше нигде. Это была разрывающая мука, облегчение, стон тоски и радости, это была многодневная боль, которая сорвалась навстречу моей, сломив остатки моего самообладания. Я теряла сознание, скорее ощущая, чем видя и понимая, как из-за калитки показывается брат, второй, потом сёстры… А потом меня под руки вводят во двор, и по моему лицу проходится шершавый язык нашего Петрушки, вставшего на задние лапы. Я перестаю понимать происходящее, но что-то заставляет меня обернуться и, сквозь слёзы, какие-то слова, стенания, увещевания, смех и Ванины вопли радости, указать на Сынри, скромно остановившегося на пороге калитки. Никто не обратил на него внимания, никто его не заметил. Кое-как высвободив руку из мёртвой хватки младшей сестры, я указала на него, словно с полным ртом мыла сказав: – Это мой муж. Звуки стали стихать, а все приходить в себя. Кроме меня – я окончательно упала в обморок. Комментарий к Дома Следующая глава последняя

====== КОНЕЦ ======

Очнувшись, я первым делом увидела склонившуюся надо мной маму, которая утирала мой лоб прохладным полотенцем. Другая её ладонь крепко сжимала мою руку. Тишина, мягкое тепло и запах старины, какой бывает только в деревенских домах, где ветшающие покрывала и лоскутные одеяла, пахнущие тряпьём, затирающиеся половицы, пахнущие досками и лаком, соленья из погреба и квашеная капуста на кухне, пахнущие домашней едой, сливаются воедино. Особенно остро издали врезался с трудом уловимый аромат малосольных огурцов, с укропом в рассоле. Я даже слюну сглотнула.

Ещё не озираясь, я интуитивно почувствовала, что лежу на своей кровати, в нашей с Настей спальне. Сестра стояла позади мамы, уже не плакала, но глаза были красные. Ей летом будет восемнадцать. Она сменила причёску с тех пор, как я видела её последний раз, подстриглась, став студенткой, но всё равно мы с ней внешне были очень похожи. Я улыбнулась ей, а она мне, после чего я отвела глаза чуть в сторону и увидела позади всех Сынри, с беспокойством ждущего, когда я приду в себя. Его оттеснили, победив количеством. Тут уже были все: и деды, и Ваня, и младшие – Андрюшка с Леной, смотрящие на меня как на какую-то звезду с телеэкрана, настолько отвыкли от меня, ведь в их возрасте всё происходит очень стремительно, не задерживается в памяти, не зудит в мозгу бесперебойно, как у людей постарше, когда они становятся зацикленными и костенеют, в идеях, привычках, чувствах. Была тут и бабушка, о которой я столько рассказывала Джиёну, мамина мама. Она у меня вообще отдельная история, о ней хоть роман пиши. В дверях стояла тётя Надя, мамина младшая сестра. Вот тут и обнаруживается один из ярких и интересных моментов, связанных с моей бабулей. Первого своего ребёнка, дочь, мою маму, она назвала Верой, потом, родив через три года ещё одну дочь, назвала её Надеждой, а когда через четыре года вместо третьей дочери родился мальчик, она назвала его Адрианом, в честь императора, который зверски убил трёх святых христианских сестёр-мучениц Веру, Надежду и Любовь. «А чего он влез?» – оправдывала бабушка выбор имени, на что дед шутил, что не влез, а вылез. Дядю она в связи с этим дико не любила, хоть он и был её сыном. Все беды и несчастья она приписывала в его заслуги, от ударенного мизинца до неурожая помидоров. Он испортил ей задумку всей жизни, и с тех пор бабушка была уверена, что её жизнь не удалась. Они бы с Джиёном нашли общий язык, бабушка тоже считала, что Любови нет. Но во всём виноват Адриан, а не людская природа. Я чуть не засмеялась в этой торжественной и напряженной обстановке, где все смотрели на меня, ожидая чего-то. – Папа сейчас придёт, за ним уже пошли, – сказал Ваня. Обязанности священника всегда заставляли его быть в церкви с раннего утра. Я кивнула брату, меня начинало смущать внимание, количество которого зашкаливало выше нормы. – Даш, ты где этого китайчонка-то нашла? – спросил дедушка, глазами стреляя на Сынри и опираясь на свою тяжёлую тёмную трость, которую сам себе сделал. – Папа! – шикнула на него мама. – Чего «папа»? Я говорил, что они скоро всю Сибирь загробастают! И пожалуйста, они и девок наших сцапывать начали! – замахал пальцем дед перед лицом, пророчески и нравоучительно, ища в наших лицах понимания и согласия. – Дедуль, он кореец, – тихо заметила я. Он отмахнулся от меня ладонью. – Вам лишь бы отговорки! Так русскую землю и прошляпите! Эх, молодёжь! – Я подозвала Сынри к себе жестом, что заметила родня и расступилась. Надо бы их представить друг другу. – Его зовут Сынри, – сказав это, я перешла на корейский: – Я тебя им представила. Но не думаю, что тебе нужны их имена? Ты ведь всё равно ничего не сможешь им сказать… – Это не значит, что я не хочу узнать, как к ним хотя бы обращаться? – заметил Сынри с лёгким недовольством. – Как я должен обращаться к твоей матери? – Я задумалась. Посмотрела на маму. Опять на мужа. И так несколько раз. От «Веры Павловны» он быстро сломает язык? Или стоит попробовать? – Говори «мама Вера», – снизошла я без охоты, но, в конце концов, из-за того, что она была женой священника, её полдеревни называло матушкой или мамой Верой. Поскольку обращение я произнесла на русском и очень отчётливо, чтобы Сынри сумел повторить, мама поняла, что речь о ней и, растеряно краснея с непривычки, обернулась к зятю. – Милости просим, вы располагайтесь, не стесняйтесь! – Как делают это люди старшего поколения, она говорила чуть громче, словно от этого было понятнее. Сынри не понял ни слова, но несколько раз поклонился в знак уважения. Мама шепнула мне: – Молодой такой! Он хоть университет закончил? – Мам, ему тридцать два, – сообщила я, давно приглядевшаяся к азиатам и забывшая, насколько по-другому они выглядят для людей запада. Мама замолчала, уставившись на Сынри и принявшись его как будто бы незаметно разглядывать. Ваня представился и протянул моему мужу руку, которую тот принял, снова поклонившись, как это принято на востоке. – А чего он всё кланяется? – прищурился дед. – Рикшей работал что ли? – Дедуль, у них так принято, – вздохнула я. Да, рикшей, конечно. Так и стал миллионером. Не натаскал, а подарили. Боже, они ещё не знают, что он олигарх, сын олигарха, что у него денег – куры не клюют. Стоит ли рассказывать об этом? Если я скажу, что он долларовый миллионер, а потом захочу с ним расстаться, тётя Надя меня повезёт к психиатру, а бабушка опять будет бегать за мной с граблями и говорить, что никто о ней не думает, не хочет ей нормальную старость предоставить, чтоб не приходилось больше работать на пенсии. Это она за мной так гонялась, когда узнала, на кого я пошла учиться. Посчитала, что умру в нищете, потому что никому не нужны переводчики какого-то корейского, а ведь старшая внучка, опора семьи, первая помощница, головой должна была думать, а не жопой! Так и кричала на всю улицу. Не выучи я корейского – погибла бы в Сингапуре, впрочем, и не летела бы в Сеул, без знаний-то. – Дочка, – осторожно начала мама, – так как же всё так вышло-то? Где ж ты была столько времени? Мы столько всего успели передумать, куда только не обращались! – Долгая история, – искренне улыбнулась я, не чувствуя тяжести на душе, с которой обычно рассказывают о пережитых трудностях. – Коротко говоря, во время пересадки в Китае меня похитили… – Мать ахнула, у всех лица окаменели. Я не собиралась исповедоваться всем и во всём, и не хотела, чтобы мама переживала и хваталась за сердце. Лучше смягчить и оставить всё чёрное при себе. – Нет-нет, ничего ужасного не успело произойти. Меня спас Сынри, – послала я ему улыбку, и он сразу же начал приобретать ореол героя. – Но долго не получалось выехать оттуда… – Я даже не буду называть Сингапур. «Оттуда» – пусть останется для семьи безымянным. – Слыхала, бабка? – развернулся дедушка к своей жене, с которой прожил сорок пять лет. – А ты говоришь, при коммунистах хорошо жилось! Коммунисты молодцы! Вон-на чё китайские-то твои красные братья творят, Дашку нашу украли! – Бабушка поджала губы. – То не в коммунизме дело, а потому что они нехристи! – А когда б коммунисты были христиане? – Не были, потому страну и не удержали! А развалили её твои демократы! – Они хоть православие возродили! – А страну губят! На одной вере разве проживёшь? – Господи, выйдите во двор, там спорьте! – не выдержала мама. – Отец, иди, покури на крыльце, опять вы со своей политикой! – Дед послушно достал помятую пачку и побрёл дымить. Злая на него и недовольная его взглядами бабушка, однако, удалилась следом. Спорить было идеологически интересно, из сорока пяти лет тридцать их брак, похоже, держался именно на этом. Я вспомнила нас с Джиёном. Боже, живая карикатура… Ругать свою половину, на чём свет стоит, называть каждое её слово ошибочным, но следовать за ней неотступно, не представляя без неё жизни. – Дашенька, дочка, ты, может, хочешь чего? – Да нет, мам, мы в самолёте перекусили… – Спальня притихла и я, поняв, что вошёл отец, повернула к нему голову. В бороде прибавилось седины, но в остальном он ничем не изменился. У меня едва снова не хлынули слёзы, но я удержалась. Мы посмотрели глаза в глаза друг другу. У меня были папины глаза, такие же голубо-серые при искусственном свете, и только при солнце и под открытым небом – голубые, чистые. Мне померещилось, что он в секунду увидел меня насквозь, всё обо мне узнал, всё понял, что ему и не надо ничего рассказывать. Сынри сразу показался совсем невысоким и мелким рядом с крупным, настоящим русским мужчиной, который мог бы быть богатырём веков десять назад, но избрал духовный путь. Ваня пошёл в него, такой же здоровый, а мы – девчонки, относительно мелкие. – Дочка… – Он подошёл к кровати, и я села на ней. Мы обнялись, и я, утонув в его крепчайших отеческих объятиях, как у бурого медведя, забыла обо всём. Папа. Это родное и надёжное слово, это решение всех проблем, эта защита. Почему она не работала в Сингапуре? Почему? Папа. Перед глазами промелькнул Сынхён, и мне сделалось немного стыдно. Все игры и шутки позади, вот реальность, вот всамделишность. – М-можно… поговорить с тобой наедине? – попросила я его, не откладывая в долгий ящик, и посмотрев на всех, кто был в комнате. Самой понимающей оказалась Настя – сразу двинулась к двери. Остальным пришлось намекнуть или попросить напрямую. Прежде чем вышел Сынри, я представила его отцу, назвав своим спасителем, но о том, что это мой муж, сказала только, когда мы остались один на один. – Муж? – переспросил папа удивленно. Видно было по его выражению, что я для него маленькая девочка, которой ещё нужно заплетать косы с бантами. Он не мог сопоставить меня взрослую с той, кем я для него была. Та Даша, что улетела прошлым летом из России была не готова к замужеству, она не была готова даже к встрече с самостоятельной жизнью. А Даша сегодняшняя не только вступила в брак, но и испытала, увидела, почувствовала то, после чего выдержит любые испытания. – Не венчанный, – уточнила я. – Мы расписались, чтобы… чтобы не было проблем с документами там, откуда я с ним улетела. – Папе не дали времени переварить и распереживаться, осознать моё возвращение, изнутри у него билось не меньше эмоций, чем у мамы, но он держал себя в руках и спокойно сидел со мной рядом, слушая. По быстрым шагам, что предупредили его появление, я поняла, что он буквально бежал из церкви, по грязи, сломя голову, придерживая рясу. А ему уже за пятьдесят, не молодой, бегать-то. – Папа… я хотела тебе первому сказать, потому что мне нужно узнать твоё мнение. – Он приподнял брови, прося этим продолжать. – Пап, я хочу уйти в монастырь, – выдала я с решительностью, какой не ожидала от себя даже в мыслях, хотя и крутила эти слова, эту задумку, тщательно всё взвешивала, но сомневалась. А вот произнесла так, словно уже на пути к свершению, словно подписалась, отреклась от других вариантов. Он замер. Если его повергло в изумление моё возвращение, шокировало заявление о замужестве, то это был контрольный удар. Я не хотела причинять ему моральные страдания, но он единственный, кому я могла сказать об этом прямо, без затей, зная, что не последует гневной реакции или осуждения. – А как же… этот юноша, твой муж? – решил сначала собрать факты и узнать детали папа. Как я и думала, он не тот, кто начнёт делать выводы, не зная всего. – Я не люблю его… – предвкушая следующий вопрос, я уточнила: – Как я сказала, брака требовала необходимость. Сынри… хороший человек, и он очень сильно помог мне, но я не смогу с ним жить, наверное. – Разве от нелюбви к одному человеку уходят в монастырь? – взял мои ладони в свои отец. – А если при этом любят другого? С которым не могут быть. От любви к одному человеку в монастырь уходят? – Отец замолчал, тяжело вздохнув. – Дочка, к Богу идут тогда, когда ищут Бога. Если ты ищешь стены для спасения, то нужна крепость, а не обитель Божья, но если опасность грозит твоему сердцу, то какие стены огородят его? – Я опустила глаза, прекрасно зная, что папа прав. Он не одобрит моего монашества, потому что я убегаю от страстей. Невестами Божьими становятся от любви к Богу, это длинный аскетический путь, где нет никаких иных причин, кроме духовного познания, но я готова прийти к нему, я готова потратить на это годы и стать смиренной монахиней, лишь бы отвлечься от воспоминаний о Джиёне. Или же остаться с ними наедине на всю оставшуюся жизнь. – Меня похищали в бордель, пап, – посмотрела я на него, зная, какую травму нанесу отцу своими словами, но он у меня сильный, он выслушает и поддержит. Маме я такого сообщить не могу. – Меня не успели там… использовать. – Ещё прошлым летом я бы никогда не произнесла подобного при отце, в глаза отцу, умерла бы со стыда, но сейчас молвлю жуткие вещи без запинок, без страха. – Потому что Сынри купил. Он спас меня от незавидной участи других, которые пропадут в тех борделях навсегда, но… Я полюбила того, кто меня украл. Он не знал меня, когда делал это, а я не знала его, когда оказалась в его власти. Но потом мы друг друга узнали и… И я не знаю, как могу жить без него, не слыша его, не видя его, не разговаривая с ним. Но мы не можем быть вместе, он преступник и рядом с ним очень опасно, он сам, можно сказать, отправил меня подальше, отдал Сынри, чтобы я вернулась домой. Пап, я никогда больше не встречу такого человека, мне другие после него неинтересны, он… он бы тебя шокировал, потому что он ужасный и жестокий, и он на меня плохо повлиял, я теперь, знаешь, не очень верю Библии и в Иисуса, но очень верю тому человеку… – Я замолчала, видя, как меняется лицо папы. Не ярится, нет, и никакого ужаса от святотатства там не было. Папа печалился, и печалился он от боли, что звучала в моих словах, от мук, которые я испытывала. Он погладил меня по голове, чувствуя, что я не могу сказать ничего больше. – Пути Господни неисповедимы, дочка, а выбирает их душа, в которой живёт Господь. Раз он привёл тебя к любви к такому человеку, значит, вы нуждались в этой любви. И он, и ты. Но раз вас снова разделил замысел Божий, значит, вы вводили друг друга в заблуждение и грех, и разлуку следует принять. – Я перестала быть покорной судьбе, я не хочу больше смиряться и принимать, папа. Я не хочу быть игрушкой в руках Господа! – чуть не крикнув, но сдержавшись, заявила я. Отец посуровел и опустил брови, но я знала, что гневным и орущим он не бывает. – Потому что ты хочешь быть игрушкой в руках того человека? – проницательно заметил он. Я поджала губы, покрываясь спелым румянцем. – Можем ли мы принадлежать сами себе в этом мире? Отрекаясь от Господа, мы подчиняемся страстям и порокам, свободой мы называем слабость, ведущую к пагубам. Этого ты хочешь? Для чего ты хочешь восстать перед Богом, как Люцифер? Показать гордость или заявить о своей воле? А чего твоя воля хочет? – Быть с тем, кого я люблю, – опустив взгляд, прошептала я. – При муже? С другим мужчиной? А он на тебе женится? Или в блуде будете жить? – Я завертела кольцо на безымянном пальце. Плевать на венчания, плевать на обряды, плевать на приличия. Я его, а он мой. Но такого я, конечно, отцу не скажу. – Ты знаешь, что я не одобрю такого никогда. И развод я не одобрю, потому что двое, мужчина и женщина, которых свела жизнь, должны делать всё, что могут, чтобы укреплять брак и становиться в нём счастливыми, а не поддаваться искушениям и разрушать союз. И уход в монастырь я не одобрю, – отрезал мне все пути к отступлению папа. Вдруг крепко сжав мои руки, он добро-добро сказал: – Но и не отвернусь от тебя никогда, что бы ты ни выбрала. Ты моя дочь, Дашенька, и всё, что я хочу – это твоего счастья. – Я подняла глаза и, заплакав, опять повисла на его шее, прижимаясь к груди, на которой висел большой крест. – Пап, а как же мне ею теперь стать? Я не знаю, не знаю! – Когда не знаешь – обожди, не руби с плеча, Господь пошлёт знак. – Пока мы обнимались и на папины глаза тоже набегали слёзы, к нам заглянула мама, от представшей картины зарыдавшая вновь и присоединившаяся к нашим объятиям. Мы тесно сплотились втроём. Казалось бы, что мне ещё нужно было для счастья? Но счастливой была лишь половина меня. Вторая половина просто отсутствовала, оставшись в Сингапуре. Мать накрыла стол, нас с Сынри посадили рядом, под иконы, в «красный угол», по настоянию обеих бабушек, я едва успевала переводить туда и обратно, хотя Сынри говорил крайне мало, в основном отвечал, если к нему обращался какой-то вопрос, но моей родне и без его участия сделалось шумно, празднично и весело. Дед достал откуда-то бутылку самогонки, и отец ему даже ничего не сказал. Женщины пили вино, я ото всего отказалась, как и Сынри, наслышанный, как русские спаивают иностранцев. Дедушка навязывал ему «своей», «натуральной», «полезной» (он очень просил переводить все хвалебные слова моему супругу), но я так же озвучила мужу количество градусов и незаметно покачала ему головой. Бабушка трижды назвала Сынри сырком, дважды чебуреком, и один раз даже кренделем, хотя последнее, я подозреваю, было умышленно, так она называла всех ушлых и влезших куда-то хитростью индивидов мужского пола. Мама каждый раз исправляла её, что его зовут Сырник, я прикладывала руку к лицу и хотела провалиться, радуясь, что муж не понимает ни слова, и только Ваня взрывался и поправлял повторно, говоря маме «Сынри его звать!». Своё имя муж вычленил и уточнил у меня, что о нём говорят. – Им трудно даётся произношение твоего имени, ничего особенного. – У меня трудное для русских имя? – удивился он. – Для молодёжи – нет, но старые люди… сам понимаешь, им с непривычки сложно. – Ясно, – кивнул он, вежливо угощаясь всем, что ему накладывали в тарелку. – Вот басурмане! – понаблюдав за нами, и ничего не поняв из азиатской тарабарщины, с прищуром изрекла бабушка. – Лопочут, как татары. – Ну, где ты татар-то слышала? – одёрнула её мама, всё переживая, что зять на них обидится за что-нибудь (а ведь он нашу Дашеньку спас!), и забывая, что он ни черта не понимает. – Как где? А сосед наш покойный, Балдаг? – Мам, он бурят был. – Ну, Дашка, – вступила тётя Надя, оценивающе разглядывая Сынри, – а занимается он чем? Кем работает? – Торговлей он занимается, – взвешивая каждое слово, медленно начала я и, придумав, как выкрутиться, чтобы не солгать и не раскрыть золотник, завершила: – морепродуктами торгует. – В масштабах международной индустрии, разве что не монопольной, на которой держатся рестораны половины Юго-Восточной Азии. Эти сведения я оставлю при себе. – А-а! – протянула тётка. – Это корейские салатики всякие? Кальмары, осьминожки, мидии? – Ага, – рассеяно набила я рот, усердно жуя, чтобы отстали с вопросами. – Я их люблю, ты ему скажи, чтоб привёз, угостил, а то они в Томске что-то подорожали – жуть! Из-за стола никто не спешил расходиться. Каким-то образом весть о моём возвращении стала распространяться по всему Петухово, к нам заглядывали соседи и знакомые, прихожане, глядели на меня, как Фома неверующий на Христа в день воскрешения. Ваня показал Сынри наш туалет на улице, из которого муж вернулся с таким видом, какой у меня был после первой с ним ночи в Марине Бэй, как будто его поимели, унизили и окунули в грязь, морально растоптали и лишили достоинства. Я бы злорадно посмеялась, если бы у меня самой от всей этой кутерьмы не начинала болеть голова. Выгнать бы всех, да остаться только с самыми близкими. – Даша, можно где-нибудь здесь посидеть в тишине? – тихо спросил меня Сынри. Мне понравилась его идея и я, кивнув ему «иди за мной», извинилась перед всеми и вышла. Мы вырвались наружу, на улицу, где вдохнули воздух полными лёгкими. Минуты две даже слов не было. Потом я приметила лавочку у забора и опустилась на неё. Ко мне присоединился Сынри. Наш дом напротив церкви, как и она, стоял на вершине холма, с которого открывался вид на всё село. Внизу расстилались редкие домишки, ведь поселение совсем небольшое. Пересеченная двумя речками, Песчаной и Басандайкой, долина была окружена кедрами. Пейзаж был немного тоскливый в плане однородности и неизменности, но красивый. Пахло землёй, лесом и весной. А ещё одеколоном Сынри. – Так, тут ты родилась и выросла? – спросил он. – Да. Вон за тем лесом, что за домами, вторая половина Петухово. Там стоит школа, два с половиной километра отсюда, чуть меньше получаса быстрым шагом. Там я училась. Школа старая, её ещё мама заканчивала. Она коренная здесь, а папа приезжий. Когда получил приход и обустроился, своих родителей сюда перевёз, и сестру с семьёй, так что теперь тут полно моих родственников. – Я повернулась налево и указала на дорогу, которая и была улицей, разделяющей церковь и наш дом. – А вон туда полчаса пешком до станции Петухово, там я садилась на электричку и ехала в Томск, в университет. Учить корейский, – закончила я севшим голосом и так и осталась смотреть на уходящую в тёмные кедры дорогу. – Можно я честно тебе скажу? – задал вопрос Сынри. Я посмотрела на него с интересом. – Конечно. – Я никогда не видел более убогого места. У меня ощущение, что я попал на съёмки фильма о послевоенных событиях: разруха, покосившиеся дома, заброшенные дома, опаленные сараи, сухая трава, не выкорчеванные сорняки, нищета, грязь, вонь! Кроме вашего, от силы четыре дома выглядят нормальными, остальные – ветхость и гниль! Участки – запущенные, земля – не обработанная, людей – почти нет. Боже, у вас в России столько земли! Почему вы с ней ничего не делаете? Тут можно построить любое производство: ферму, лесорубку, мебельную фабрику! Я знаю парочку людей, которые составят проекты за час, и они будут успешными. Почему ничего нет? Чем здесь живут люди? – Ты хочешь инвестировать? – хмыкнула я. – Знаешь, чего я хочу? Свалить отсюда поскорее и никогда не возвращаться. Ты прости, но я надеюсь, что ты не станешь затягивать наш медовый месяц в этом месте. На какое число будем брать билеты на самолёт? – Я повернула голову к равнине внизу, ещё раз окинув взором плохо различимые в зарослях не вырубленного сушняка и зеленеющего молодняка воды речушек, низкие крыши бревенчатых изб, тёмные пятна луж. – Никогда не думала, что скажу это здесь, но… Я тоже хочу свалить отсюда, и никогда не возвращаться. – Я смотрела и смотрела на родное Петухово, и не понимала, как раньше была в нём счастлива? Как мне теперь быть здесь счастливой? Марь, гать, увядание людской жизни, молодости, отсутствие перспектив и надежд. Я тут погибну. Как я не погибла тут за двадцать два года? Я почти уверена, что мои мысли можно назвать мыслями зажравшейся тёлки или не любящей своей родины дуры, но… серьёзно, после особняка в Сингапуре, все весело пошмякают по местному навозу и захлопают в ладони, благословляя возвращение? Только я, тварь такая, которая этого не делает? Чтобы ликовать от обретения подобного дома, нужно быть святой. А я не святая, давно не святая. Я хочу забрать свою семью отсюда и увезти далеко-далеко, в комфорт, в цивилизацию, в человеческие условия, я не хочу, чтобы Настя ходила в уличный сортир, в галошах, я хочу показать ей мир, чистые квартиры и номера-люкс, с горничными, с джакузи. Я хочу увидеть побелевшие и ставшие мягкими материнские руки, я хочу дать Ване будущее, иначе кем он станет? Трактористом? За спиной заквохтали куры во дворе, и я поёжилась. Сынри озвучил весь ужас окружающего, но он был прав в том, что тут можно было сделать много чего, но никто не хотел. Людей не было, все мыслили, как только что я – бежать, умчаться отсюда, улететь, сменить место жительства! Но единственный способ для меня это всё сделать вместе с семьёй – это остаться с Сынри, за его деньги построить всем будущее, остаться его женой только ради благополучия братьев и сестёр, и родителей. Заслужил ли он это? В горле образовался спазм. Для своей выгоды я не хочу его обманывать, а для выгоды близких? Терпеть это замужество ради богатства? Чтобы тётя Надя в избытке ела морепродукты? Господи, я же знаю отца, он никогда и никуда отсюда не уедет, а мать его не бросит, а их и Ваня. Дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку, всё как в той сказке. Какой-то замкнутый круг. Я и оставить их не могу, и остаться не могу, и с Сынри быть не могу. Папа зря предложил ждать знак, никакого знака не будет, надо рубить, пока есть силы! Я поднялась и встала напротив Сынри. – Уезжай, пожалуйста, когда захочешь, хоть первым рейсом. – Что? – не понял он. – Уезжай, Сынри, пожалуйста, когда хочешь. Я останусь здесь. – В смысле? – Он встал, сунув руки в карманы. – Ты что, правда хочешь, чтобы я нашёл инвесторов, и мы бы тут устраивались? – Ты не понял, – сжала я кулаки. Не отступать, не передумывать! Не использовать его, он так много сделал для меня, а я – я обязана жить своей жизнью, каким-то чудом я вернулась туда, куда хотела, о чём молилась, откуда начала свой путь. Какое я имею право теперь всё переиначивать? – Я не буду с тобой, Сынри. Я… я остаюсь здесь, а ты… ты возвращаешься к себе… в Сеул, или Сингапур – куда предпочитаешь. – Ты что, рехнулась? – нервно хмыкнул он, шаркнув ногой, но к каблуку прилип комок земли с соломинкой, и он брезгливо оттёр его о ножку лавочки. – Мы только что выяснили, что в вашем сраном Петухово нет жизни, какого чёрта ты тут ловить собралась? – Я ничего не собираюсь ловить, я просто останусь с семьёй, и буду помогать ей. – А я должен уехать? – Было бы глупо оставаться, когда ничего не держит. – А ты? – И я не держу. – Что это всё значит? «Спасибо за доставку, проваливай»? Так? – начал злиться он. – Сынри, пожалуйста, не воспринимай всё так, я не хочу тебя обидеть, и… прости меня, я очень, очень тебе благодарна, правда, ты… Я всей родне сказала, что именно ты меня спас и, если так подумать, наверное, так и есть, но… Я не люблю тебя. И ты меня не любишь. Мы не должны жить вместе, потому что твои деньги облегчают мне жизнь, а тебе хочется со мной трахаться, – я поймала его осуждающий взгляд, – прости – спать, больше, чем с другими. Он задёргал желваками, и, стоило отметить, именно этот его серьёзный и деловой вид был самым привлекательным и удачным в нём, даже сексуальным, я бы сказала. И глядя на то, как он прикидывает весь расклад, я ловила себя на внутреннем страхе отпустить его и остаться без него. Этому страху многое способствовало: привычка, привязанность, благодарность. И то, что он по-прежнему был мне роднее многих, он был из «того» мира, который был мне дорог, связь с которым не хотелось терять. В Петухово он был настоящим единственным цивилизованным человеком. По меркам Сингапура, естественно. – Мы уедем отсюда вместе, – процедил он в итоге. – Нет, Сынри. Я никуда не поеду. – Тебя что, опять надо украсть? Тебе нравится, когда тебя перевозят без спроса? – Да нет же! Ты не понимаешь… – Действительно, не понимаю! Только ненормальная захочет тут остаться! – А ты не знал, что я ненормальная? – Ты моя жена! – В России наш брак не считается! – Мы повысили голоса, и Сынри схватил меня за плечи, но сбоку показался силуэт, и когда мы повернулись к забору, то увидели Ваню. Он опирался на одну из его досок и Сынри, помня мои слова в самолёте, прошёлся взглядом по маршруту Ваня – забор – доска. Его руки тотчас упали с моих плеч. – Ржачные вы, – весело хохотнул брат, наблюдая за нами. – Чего это мы ржачные? – недовольно поинтересовалась я. – Разговариваете смешно, как в нашем курятнике, то крякаете, то квохчете. – Не мешай нам с мужем разговаривать. – Чай идите пить, брачующиеся, – расплылся он, – мама велела найти вас и позвать. Я перевела Сынри приказ тёщи и мы, на время отложив выяснения, вернулись за стол. До позднего вечера суета не прекращалась, меня просили рассказывать о подробностях десятимесячного отсутствия, и я принималась сочинять больше, чем вспоминать. По лицу Сынри было видно, что ему всё сильнее хочется сорваться и исчезнуть в неведомых далях, но он не уходит из-за меня. Отец, объяснив, что не венчанным под его крышей в одной кровати не место, попросил мать постелить для Сынри на диване в зале. Расходились все к полуночи, уставшие, хотя мама и Настя умудрялись то и дело отлучаться в течение дня то к корове с козами, то к птицам, то Петрушку покормить, то свиней, и завтра им снова вставать засветло. Одна я никак не могла прийти в себя и оказаться сподручной. Нет, я автоматически собирала грязную посуду, протирала стол и возилась там и тут, но раньше это были уверенные движения хозяйки дома, а теперь – скованность временной гостьи. В спальне мы с Настей долго болтали, тихо, чтобы не слышно было через стенку, что не спим. Им с Ваней надо было бы в университеты, но они решили дружно прогулять один день. Она заплела мне две косы, как раньше, а я отругала её, что она постриглась, и теперь не могу мудрить с её причёсками. Сестра забралась на мою кровать, чтоб удобнее шептаться, любопытничала о взрослой жизни и о загранице. Что я могла ей рассказать? О чистоте, жаре, разных блюдах, красивых местах, тёплом проливе, отсутствию очередей и восточных традициях. А взрослая жизнь… – Даш, ну правда, а как оно… – Самой стыдно, но спрашивает. Вот же дурёха! – Как оно – первый раз? – Первый раз? – Я почти начала вспоминать продажу своей девственности, но потом насилу перескочила много недель и, крутя барабан, остановилась на первой брачной ночи. С Джиёном. – Первый раз душа замирает, Насть, дрожит и ничего не понимает. Волнуешься жутко, а потом смотришь в его глаза – и умираешь… – Умираешь? – восхищенно повторила она. – Да, прямо в них проваливаешься, и не чувствуешь ни ног, ни рук, только сердце колотится: тук-тук-тук. – Твоё или его? – Чего? – Ну, сердце. – Наше, – прошептала я, уставившись в потолок, в темноту. – Одно оно, когда любишь, Насть. – Одно? – Спи давай! – шикнула я на неё, пихнувшись. Хихикнув, сестра, вздохнув, подчинилась и закрыла глаза. Мы так и уснули – бок о бок. Я слышала, как встали родители и, переждав немного, потихоньку выбралась сама, но Настю всё равно разбудила. Пока она просыпалась, я уже отыскала своё старое платье в шкафу, ситцевое, всё в нежно-голубеньких незабудках, накинула сверху кофту, прошла бесшумно мимо спящего Сынри. Обувшись на крыльце, я стянула с гвоздя платок, накинула на голову, подвязала под косами, и зашагала прямо – в церковь. Папа уже открыл её, внутри приветливо горели лампады. Перекрестилась, поклонилась и вошла. Никакой церковной лавки не было, я знала, где лежат свечи и, взяв одну, направилась к иконе Божьей Матери. Не знаю, почему именно к ней, к Христу и Николаю Чудотворцу не хотелось, не доверяла я мужчинам больше. За алтарём чувствовалось движение, но я не хотела привлекать папино внимание. Негромко достигнув святого лика, я снова перекрестилась, вспоминая молитву. Я опять как-то остро ощутила запахи, на этот раз церковные, тяжёлые. Ладан, воск, миро, фимиам. Словно забальзамированное всё, словно мумиями пахнет. Отвратительно. Вмиг тошнота подкатила ко рту изнутри и я, пугаясь столь стремительной дурноты, только успела положить ещё не зажженную свечку у иконы и побежала на выход. Выбежав из церкви, я свернула за её угол и, сложившись пополам, вернула всё, что съела накануне. От приступа дурноты меня даже прошиб пот, и я, стянув платок с головы, стала утирать им лоб и глаза. Голова кружилась, церковный запах так стойко держался где-то около носа, что помутнение долго не отпускало. Я оперлась о стену и глубоко вдыхала и выдыхала. Меня стошнило ещё раз. Неужели с непривычки русская пища после азиатской не идёт? Или всё дело в том, что меня православный храм не принимает после порочной связи с Дьяволом? Ох уж этот Дракон, вселил в меня бесов… вселил… в меня… Дракон. Я сползла по стенке, вытерев платком губы и уголки рта. Тошнота откатилась, но теперь мне стало плохо морально. Нет-нет, мужчина, изыди, я не хочу, это же всё так… шутки… Ну, не надел презерватив, с кем не бывает? Последствия же не обязательны. Мне понадобилось много времени, чтобы успокоиться, привести себя в порядок, прийти к здравомыслию. Это всего лишь акклиматизация. Из одной климатической полосы в другую, для организма нормально в данном случае перебаливать. Это единственное правильное объяснение. Когда я выползла из-за угла церкви, то хотелось вернуться в кровать и завалиться ещё часочка на два-три. Но у калитки стоял Сынри, завидевший меня и шагнувший навстречу. – Ты чего не спишь? – слабо спросила я. Он передернул плечами. – Я беспокойно спал. Просыпался раз пять, не меньше. – Кивая, я хотела обойти его, но он поймал меня за локоть. Я не сразу заметила его взгляд, но, остановившись, обратила внимание, как он изучает мои косы, растоптанные башмаки на ногах, простое бесформенное платье. Разочаровывается, ужасается, брезгует? – Мы не договорили. Нужно закончить разговор. – Я была согласна со всем, потому что ощущала себя разбитой. С другой стороны, не хотелось вновь быть прерванными, и проходное место не лучшее для беседы. – Пошли в сарай за домом, – указала я пальцем, и мы двинулись туда. Это было неровное строение, сколоченное постепенно, частями, с меняющимися задумками о планировке и предназначении, поэтому имеющее два входа. С одного хранились всякие инструменты, плотницкие и садовые, тачка, лопаты, верстак, лейки. С другого оно было выше больше чем на метр. Там хранилось сено, очень много сена для скотины. Мы зашли именно с этой стороны, потому что она была отвёрнута от дома, отдаленнее от него. Прелым, сухими травами, пижмой и зверобоем пахло не так навязчиво, как в церкви, но я всё равно насторожилась, не повторится ли приступ? Мы с Сынри встали друг напротив друга. Я скукожилась, ссутулившись. Прохладно с утра. – Даша… я хотел ещё раз сказать… – Я не передумаю, Сынри. Я не полечу с тобой никуда. – Ты не можешь тут остаться. – Могу. Это мой дом. – Я – твой муж! – На какой-то сингапурской бумажке? – покривилась я, комкая платок в руке, готовая в любой момент поднести его ко рту. – Нашу свадьбу видели в журналах и газетах миллионы людей! Я в ссоре с сестрой из-за тебя, тебя приняли мои родители! – Я ещё раз изобразила надменную гримасу. – Я бы не назвала это «приняли». – Чёрт возьми, да включи ты голову! Ты хочешь сгнить в этом дерьме?! Ты боишься, что будешь жить со мной только ради богатства и этим меня заденешь? Господи, я готов предложить тебе деньги просто так, лишь бы вытащить отсюда! Это элементарное человеколюбие! – С каких пор оно тебе стало свойственно? – Хорошо, я жесток и мерзок, я знаю, что ты обо мне думаешь, но о своей жене я могу волноваться? – Да не жена я тебе! – крикнула я. Сынри вспыхнул и, горя глазами, отчеканил: – Давай обвенчаемся. – Что? – Мне показалось, что я ещё не до конца проснулась и брежу. – Ты сказала мне, что твой отец разложил нас по разным комнатам, потому что мы не в браке перед Богом. Я понимаю, что твой отец священник, и ты придерживаешься до сих пор его воспитания. Венчанный брак сделает тебя моей женой? – скрипя зубами, полюбопытствовал он. Я, опешившая слегка, закашлялась, сумев заговорить через минуту: – Сынри, ты в своём уме? Дело не в этом, нельзя же так! Для венчания нужны чувства, понимаешь? Сильные чувства, в которых люди уверены, раз и навсегда, что они проживут до самой смерти вместе. И не будут изменять друг другу. – Чувства? Тебе всё ещё нужны чувства? – с уставшей насмешкой закивал Сынри. – Ты думаешь, что у меня их нет, потому что я не говорю о них? Потому что не признаюсь в любви? Или ты сама меня настолько не любишь, что на всё остальное тебе плевать? – Сынри… – теряясь от его намёков, и не желая, на самом деле, мучить его и вводить в неравные отношения, я покачала головой. – Я не хочу перед тобой лицемерить, по-моему, самое лучшее, что я могу для тебя сделать за всё, что ты сделал для меня – это быть честной. – Честной, честной, честной! – раздражённо заверещал он. Взмахнув руками, муж опустил их и подошёл ко мне. – Подавись ты своей честностью, вертел я её на своём детородном органе, как вертел всю свою жизнь, я не из того окружения, не из того общества, где привыкли к правде и все кристально чисты и совестливы. Я жил, живу и согласен жить во лжи, знаешь почему? Потому что мне нужна ты. Ты нужна, ты слышишь меня?! Мне, блядь, нужна ты! Как мне тебя получить? Обманом? Силой? Деньгами? Чего тебе ещё надо? Любви? От меня ты всё получишь, просто скажи: «Сынри, я хочу это», и оно будет, ты поняла меня?! Ты понимаешь, что я у тебя ничего не прошу? Тебя, мне тебя надо, а не от тебя что-то. – Головокружение пронеслось без последствий, но всё равно несколько обезоружило меня, я смотрела на мужа во все глаза, не зная, что ответить, что говорить? Он оттеснил меня к стопам сена, его руки уже гладили мои плечи, стянув до локтей кофту, хватались за мои длинные косы, восхищенными пальцами ощущая их толщину. – Даша, я так привык к тебе, мне хорошо с тобой, я никогда такой больше не встречал, я хочу тебя, ты же моя, я же твой мужчина… твой первый мужчина! Я купил тебя, спас тебя, не взамен, не ради, не ожидая благодарности, а потому что не мог иначе… Я всегда смотрел на тебя и думал – она должна быть моей. Плевать на Вику, других женщин, мне всё время что-то попадалось под ноги, и до тебя, и во время, только тогда, когда тебя не было у меня в руках… Я и сейчас смотрю на тебя и едва сдерживаюсь, в голове по-прежнему сверлит: «Она должна быть моя!», а ты всё никак не поддаёшься, ты постоянно просачиваешься сквозь пальцы, Даша, я прошу тебя, дай ты мне себя! Дай! – Он завалил меня на мягкую подстилку из сена и, в пылу, продолжая страсть своих слов действиями, впился в меня губами, покрывая поцелуями щёки, шею, расстёгивая пуговицы платья. Я упёрлась в его грудь руками. – Сынри, нет, пожалуйста! – Я не испытывала неприязни к нему, но мне было дурно, я себе неважно чувствовала. – Сынри, перестань! – Его пальцы задирали подол, крались к нижнему белью. – Почему? Даша, я же никогда не делал тебе во время секса больно, я же не обижаю тебя в постели, нам же бывает хорошо, очень хорошо… – Сынри! Господи! – Тошнота подкатила и я, не желая проблеваться на мужа, отпихнула его, что было сил и, когда он отлетел, растрёпанный, от полураздетой меня, я приложила ладонь к губам. – Меня тошнит… – Он посмотрел на меня, что-то осмысляя и, видимо, сделал такой вывод, что моя дурнота связана с его домогательствами. Как назло, меня стало отпускать. Возможно, виноват был запах его одеколона. – Я настолько тебе неприятен? – шокировано уточнил он. – Да нет же… ты не понимаешь! – Сказать, что я отравилась? Но я не очень уверена, что это отравление, а если это ребёнок Джиёна, то тогда мне и вовсе нечего делать с Сынри. Он за измену меня уже украсил лиловыми красками, какими украсит за чужое дитя в брюхе? – Ты не хочешь спать со мной? Проблема только в этом? Тебе не нравится секс? – Сынри вернулся впритык и, плавно опустившись коленями на пол, обнял мои ноги. – Даша, давай не будем спать, я не буду настаивать, забудем, хорошо? Давай полетим в Сеул, отдохнём, всё взвесим. У тебя будет своя спальня, хорошо? Я не стану идти вопреки твоим желаниям, правда, я не знаю, правда, не знаю, смогу ли не изменять тебе, если ты не станешь спать со мной… – Он положил лицо на мои колени. У меня на глаза наползли слёзы. Я робко опустила ладонь на его затылок. – Просто будь со мной, хорошо? Формально, условно, для видимости, без обязательств – как тебе удобней, но будь рядом, Даша. – Сынри… – Я готова была сломаться, я готова была согласиться, но подозрение, что внутри меня живёт зародыш, и он вовсе не от мужа, не давало мне произнести решительное «да» на все его предложения. К тому же, когда-то, лишь познакомившись с Сынри, я узнала его совсем не таким, и он очень долго был вообще не таким. Тяжело поверить в сбыточность подобных заверений. – Сынри, ты сам передумаешь, возможно, очень скоро. Ты поймёшь, что я всего лишь твой каприз, и страсть ко мне рождается тем, что я не отвечаю тебе взаимностью. А если отвечу? Ты бабник, ты беспорядочный негодяй, распутник и блядун, будем смотреть правде в глаза. Я не хочу оказаться снова за тысячи километров, во владении человека с деньгами, который взбрыкнёт и захочет развлекаться дальше, а меня выкинет или задвинет подальше. Падать больно, Сынри, уж лучше не взлетать. – И ты та, которая, как никто, умеет обрезать крылья. – А ты можешь мне дать гарантию, что будешь отныне и до конца дней своих любить меня, холить и лелеять? – Супруг поднял лицо и посмотрел мне в глаза. – Нет, не могу. Но я могу пообещать, что не брошу тебя, что бы ни случилось, и если ты захочешь оставить меня, то я отпущу. Неужели и этого мало? – Я смотрела на него бесконечно долго, ища доводы за, аргументируя сама для себя, что это прекрасное предложение, и я должна пойти на сделку с совестью, но что-то не могло во мне переломиться. Я хотела разрешить ситуацию с мнимой беременностью, сделать тест, съездить к врачу. И если во мне ребёнок Дракона, то Сынри незачем об этом и знать. – Я хочу уйти в монастырь, совершить постриг. – Постриг? – в ужасе расширились его глаза. Он опять взял заботливо мою косу. – Нет, пожалуйста, Даша, оставь свои волосы, ненормальная, не губи ты себя! – Да это не буквально, в наших монастырях, как в буддийских, на лысо не стригут. Срезают пару прядей, и всё. – Даша, я прошу тебя… – Лучше уезжай, Сынри. Просто уезжай, – пробормотала я, погладив его по щеке и он, шмыгнув носом, поднялся с колен, отряхнул их, сунул руки в карманы и медленно, очень медленно вышел из сарая. В обед мама всё приговаривала «уберёг тебя Господь», а мне так и хотелось её поправить: «Нет, меня уберёг Джиён». Конечно, скажи я так, она бы заметила, что Джиёна мне послал Господь, на что у меня тоже было возражение – это Джиён послал Господа, давно, далеко и надолго. Пока я помогала маме готовить, Сынри собрал вещи и, отказавшись поесть на дорожку, вызвал такси, в которое загрузил свой чемодан. Я вышла проводить его, но не нашла подходящих слов. Он тоже ничего не стал говорить, но вдруг сунул мне в руку свою пластиковую карту. Я посмотрела на неё и, осознав, что это значит, попыталась вручить её обратно. Но он уже забрал свою ладонь. Я потянулась к его карману, но он отвёл моё запястье. Я нахмурилась. – Пароль ты знаешь, пользуйся. – Мне не нужно от тебя денег. – А мне не нужно от тебя благородства в этой дыре, я без тебя вижу, что и кому нужно. На этой карте около двух миллионов, хочешь – купи себе Петухово, хочешь – не работай до конца жизни. – Сынри… – Он отвернулся, открыв дверцу такси, подставил щёку для поцелуя, который я несмело нанесла, сел в машину, и она покатилась вниз с холма, увозя мою последнюю связь с Сингапуром. Или не последнюю? Я положила ладонь на живот. – А когда он вернётся? – спросила мама, вытирая руки о передник. – Никогда, мам. – Её лицо вытянулось, и я пожалела о том, что вот так прямо сказала, но не стала ничего добавлять в оправдание, продолжив: – Всё в порядке, мам. Так нужно. Вечером я объявила и ей, что хочу уйти в монастырь, чем довела до слёз. Когда же я прекращу вызывать горечь и страдания у дорогих мне людей? Ближайший был Могочинский, Свято-Никольский. Туда полдня езды на машине, потом переправа через Обь на пароме. Я была там несколько раз, давно. Монастырь относительно новый, ему лет тридцать с небольшим, в отличие от старинных, сохранившихся с царских или имперских времён, этот построили в новейшее время, в эпоху развала Союза, на общественные деньги и пожертвования. Там вроде прежде была фабрика лесозаготовительная, но вот, возрождалось православие, промышленность беднела, и обменялись. Из последнего посещения, лет семь или больше назад, я помнила там старуху монахиню, чудную, у неё вся стена в комнате была увешана иконами и их репродукциями, а одну она называла фотографией Иисуса, и когда у неё уточняли, как же так – фото? – она уверяла, что да, единственный прижизненный снимок Христа. Лёжа ночами теперь и обдумывая своё будущее, я с трудом представляла себя в подобном обществе. Раньше у меня был другой характер, смиренный и покладистый, я бы улыбалась таким странностям и всё. Сейчас же я наверняка не выдержу и начну доказывать, какая это большая глупость, и что это нелогично, неразумно, и быть такого не может. Что же мне делать? Искать монастырь поудаленнее? Я прекрасно знала, что сначало нужно около года пробыть трудницей, потом возьмут в послушницы, а до пострига очень и очень далеко. Конечно, с отцом-священником это исправить довольно просто, могут сократить сроки «практики», поставят зачет автоматом. Но всё равно каждый монастырь требует справку о состоянии здоровья, а для этого нужно пройти медосмотр… А мои приступы дурноты по утрам повторились ещё дважды. Наступил май, близился День Победы, и моего окончательного поражения. Никаких месячных не пришло, мне всё стало ясно – куда яснее? – но из природного упрямства я всё равно поехала в женскую консультацию, мечтая услышать: «Попейте успокоительное, и всё пройдёт, это у вас от нервов». Вместо чего-то подобного я покинула больницу со справкой «беременна», срок около трёх с лишним недель. Прекрасно, лучше не бывает! Даша, ты молодец, добилась всего в жизни: проебала девственность, любимого, счастье, мужа-миллионера, возможность уйти в монахини и молодость. Потому что материнство – это конец жизни для себя и начало жизни ради другой жизни. Я не представляла, как сообщу обо всём родителям. Они потребуют Сынри обратно, а я и признаться-то не решусь, что это не от него. Хотя папа догадается, я думаю. Мы с ним решили, что тот наш первый после воссоединения разговор был исповедью, тайны которой нельзя разглашать. Я купилась на это, запоздало поняв, что назвав это исповедью, папа принял все мои грехи на себя. Взявшись спорить, чтобы вернул мне мои грехи обратно, я его довела до колик от смеха. С кем поделиться? Как облегчить душу? Вернувшись из Томска со справкой, я сидела на платформе, приехав в Петухово на электричке. Народ разошёлся, а я всё не решалась идти домой. Достав мобильный телефон, на счёт которого положила побольше денег, я вертела в руках визитку Сынхёна. Я не должна этого делать. Зачем мне это? Зачем ему это? Даша, убери, убери его номер! Вместо этого большой палец перенёс цифры с бумажки на экран. Дура, хоть вызов не нажимай! «Нажать». Сделано. Дура. Чего ты хочешь, Даша? Ты беременная или блондинка в климаксе? С сопутствующими симптомами постменструального синдрома, которого у меня не может быть ещё месяцев девять. – Алло? – От глухого и басистого «ёбосэё»* я почти вздрогнула, но сразу же ощутила радость. – Привет, это Даша, – представилась я. – Даша? – оживился голос. – Даша, как ты? – Я… нормально. В общем, я в России, мы с Сынри расстались… – Ты со своего номера звонишь? – спросил меня торопливо Сынхён. – Да, я… – Раздались гудки сброшенного звонка. Я ошалело уставилась на экран. Это что такое? Если я больше не жена олигарха, то со мной и разговаривать не о чем? Телефон запиликал, показывая, что Сынхён звонит мне сам. Я скорее подняла: – Алло?! – Пока я не знаю номера твоей кредитной карты и не могу оплачивать твои счета, позволь не дать тебе разориться на международных беседах. – Я одновременно улыбнулась и немного оскорбилась. – С чего ты взял, что я разорюсь? – Ты сказала, что вы расстались с Сынри, без него, если не ошибаюсь, ты была… бедной студенткой. Кроме того, сомневаюсь, что ты позвонила бы мне просто так. Что-то случилось? – Мне моментально делалось лучше от этого диалога. Я поняла, как соскучилась по Сынхёну, по его шуткам, странностям, придурковатости и по его покровительственному, отеческому отношению ко мне. Несмотря на то, что я обижалась за роль замухрышки и жертвы, я понимала, что ему, чтобы вылазить из своей депрессии и крепнуть, нужен именно кто-то вроде меня, кому надо помогать, ради кого надо становиться сильным и героическим. Я в какой-то мере спасала Сынхёна, а он меня. – Обещай, что не расскажешь Джиёну, хорошо? – Заговор против Джи? Мне нравится. Жарь, дочь. – Ты станешь дедушкой, – разглядывая справку с «диагнозом», заявила я. Повисла тишина. Какое-то кряхтение по ту сторону, не то ухмылки, не то сдержанный кашель. Потом вновь возник бас Сынхёна: – Что ж, с дедушкой всё однозначно, а кто papa**? – с ударением на вторую «а» произнёс он. – Угадай. – Дай подумать. Святой дух? – Почти. Его полная противоположность. – Дьявольская плоть? Что ж, под это описание подходит миллиарда три подозреваемых. Однако решусь поставить на Квон Джиёна. Не потому, что верю в его удаль, а потому, что знаю твою избирательность. – Я его для этого не избирала, это произошло случайно. А впрочем… – Вот и я думаю, что с Джи скорее «впрочем», чем «случайно». Вот же reptile, salaud***! Почему ты не хочешь говорить ему об этом? – Он обещал выкосить где-то пятую часть населения планеты, если у него родится ребёнок. Я не хочу развязать третью мировую войну. А если серьёзно, то просто хочу иметь от него хоть какую-то тайну. И не хочу забивать ему голову лишними проблемами. И опасность к своему ребёнку притягивать не хочу. О, смотри-ка, причин так много… – Вы из-за этого разошлись с Сынри? – Косвенно. Я ему говорить ничего не стала, поняла, что не в силах признаться о чужом ребёнке. – Ладно, нравственную часть обсудим после. Тебе что-нибудь нужно? Нужна помощь, деньги, что-то ещё? – Нет, Сынхён, спасибо, из этого мне ничего не надо, я только хотела поделиться с кем-нибудь. То есть, не с кем-нибудь, а именно с тобой. Ты первый, кому я сообщаю об этом. – Какое счастье, что употреблять сверх меры бросил полгода назад, а то у меня почти создалось ощущение, что отец я, но не могу вспомнить, когда нахулиганил. – Я засмеялась. – И когда мне ждать внука или внучку? – В январе. – Я захочу посмотреть на него. И на тебя. Незаметно от Джи это будет затруднительно, если ты будешь в России… – Знаешь, у меня всё-таки есть одна просьба, – вдруг осенило меня, и я его перебила. – Да? – Есть одно русское дурацкое произведение, об алкоголике-интеллигенте… – Хочу его прочитать! – Нет, оно действительно дурацкое. Но не в этом суть. Оно называется «Москва – Петушки». Главный герой едет из Москвы в населённый пункт Петушки, где у него любовница и ребёнок. Но он напивается настолько, что не замечает нужной станции и возвращается обратно в Москву, так и не побывав у них, тех, к кому ехал. А в Москве, как обычно пьяного, его убивают. Этому произведению поставили в Москве памятник, две скульптуры: почти не стоящий на ногах выпивоха и неподалёку не дождавшаяся девушка с косой. – Сынхён внимательно молчал. – Я хочу в Сингапуре памятник, можно? – Памятник? – разразился вежливым и удивленным хохотом Сынхён. – Почему бы и нет? Тут полно всякого… жирная птица Фернандо Ботеро, подражание Дали, прыгающие с набережной мальчики в бронзе от Чонг Фат Чонга… – Я знала, к кому обращалась. Кто ещё знал всё об искусстве? – И что будет изображено? – Две скульптуры. Дракон, а неподалёку девушка с косой. – С косой? В Сингапуре? – А почему нет? В твоей любимой Франции, между прочим, есть статуя Анне Ярославовне, русской княжне. С косой. Называть композицию «Сингапур – Петухово» не надо, но что-нибудь вроде залога дружбы с Россией же можно? – Тогда почему Сингапур представлен не мерлионом? – Сам знаешь, почему. – Я-то да… – Сынхён оборвал себя и, сообразив, сказал: – Мы поставим его поближе к ROM****. Свяжем с любовной историей. Что-нибудь вроде принцессы и чудовища. Коса зайдёт под Рапунцель. – Тоже неплохо, в принципе, мне всё равно, какую историю ты сочинишь. Главное, чтобы Джиёну на глаза почаще попадалось. – У него во дворе поставить? – Слишком навязчиво. – Согласен, что-нибудь заподозрит, – мы засмеялись. Успокаиваясь, Сынхён пообещал: – Я обязательно займусь этим, ты не представляешь, как мне нравится эта идея! Найти бы дельного скульптора только. Я буду держать тебя в курсе дела. И ты меня тоже держи, ладно? – Я дала взаимное обещание, и мы распрощались. Убрав телефон, я ощутила прилив сил, радость и спокойствие. Солнце пригревало, кедры шумели макушками на несильном ветру где-то на высоте. Поднявшись, я спустилась на дорогу и пошла через лес к посёлку. Понедельник, Ваня и Настя ещё в Томске, младшие в школе. Мама, должно быть, дома с бабушкой и дедушкой. Отзову её в сторону и скажу, что жду ребёнка. Одно в моей семье было неистребимо и прекрасно: в ней всегда радовались хорошим новостям и новой жизни, и не обращали внимания на финансовые трудности, недостаток средств или тесноту. Это я тут, горе-королева, приехала из удобств, и никак не могла пока привыкнуть вновь жить без условий, делить с кем-то маленькую спальню, толкаться с кем-то, не иметь возможности уединиться. Я вспомнила о Хадиче, как она там? Как поступил с ней Сынри? Выгнал? Как я могла не поговорить с ним о ней! Прогулка подходила к концу, я взбодрилась, ощущала лёгкость в теле. Сегодня обычная слабость и тошнота не беспокоили, и от хорошего самочувствия настроение сделалось приподнятым. Я плавно, со скрипом и ломкой, но привыкала к той судьбе, которая была у меня до Сингапура. Когда-то я умела здесь быть счастливой, а потом, попав в бордель и неизвестное государство, считала себя несчастнейшей и погибшей, но после, в результате, выяснилось, что там я могу быть ещё счастливее, чем была до этого, что отчаиваться не стоило, что ждали такие повороты событий, которых никто не мог предречь. И вот опять я меняю место, людей вокруг, и временами кажется, что счастье и будущее разрушены, что дальше – только хуже. Но разве не так же размышляла я в Сингапуре? Как рано мы отчаиваемся, как быстро мы сдаёмся, как любим унывать, а не присматриваться вокруг, чтобы найти нечто… некое нечто, которое есть в любом уголке Земли, я уверена, лично наше, особенное, способное спасти нас, успокоить, преобразить и сделать счастливыми. Я поднялась на холм со стороны станции с этими позитивными мыслями, готовая к новым битвам и сражениям за свою жизнь, ведь теперь от неё зависела ещё одна, крошечная, но уже такая мною любимая. Ветер перемен тормошил мои волосы, он нёс что-то необычное, и этим могло быть, что угодно. Разве не вся наша жизнь – необычна? Разве повторяется дважды один и тот же день? Разве обычны рассветы и закаты, пение птиц и лай собак? Да, мы привыкаем ко всему, и только от перемен и чего-то нового страдаем или радуемся. Но в нашей власти раз и навсегда понять, что страдать или радоваться – это наш выбор, наша точка зрения, и воспринимать что-то с радостью наше сердце способно ежедневно. Даже если оно уже было, случалось, происходило, принадлежало нам, оно не стало обычным, оно – часть нашей жизни, и делать из этой части серое и неприметное, значит, превращать постепенно в серое и неприметное всю свою жизнь. У нашего забора стояла незнакомая машина. Это не папина старая «нива», кто это к нам в гости пожаловал? Приближаясь, я увидела на лавочке за ней два контура. Ноги стали вязнуть в земле, не смея приближаться. Но меня заметили, и я двинулась дальше, стараясь держаться отстранёно. Остановившись в нескольких шагах, я посмотрела на Сынри, поднявшегося мне навстречу. Рядом с ним сидел дед, дымя сигарету. Они не могли ни о чём говорить, но само их бессловесное объединение меня едва не рассмешило. Я сжала ремешок от сумочки на плече. – Ты зачем здесь? – Я подумал, раз ты сама дура, тебе нужен кто-то, кто за тебя адекватно будет мыслить. – Хорошее начало хорошего разговора, – с иронией заметила я. – Начал с оскорбления. – Это не оскорбление, это факт. На правду не обижаются, ты же ратовала за честность? – Ну, допустим. И на что тебе дура? – Вразумлять, – хмыкнул Сынри. – Ты всё равно сейчас сам отсюда уедешь. – С чего бы это? – Дед посмотрел на нас разок и, ничего не поняв, перевёл глаза на козырёк церкви напротив: – Подкрасить бы надо, и крыльцо чуть осело, после зимы-то. – С чего бы? – Я сделала глубокий вдох и, протягивая ему справку из консультации, опустила руку. Там же всё на русском! Что ж, жизнь вынуждает меня это произносить: – Я жду ребёнка. От Джиёна. Сынри вспышкой блеснул зрачками и, вытянувшись, остолбенел. На шее стала видна дёргающаяся артерия. Пульс у него участился. Замершие, мы смотрели друг на друга. Захочет ударить меня, или эти методы уже не работают? Будто очнувшись, Сынри мотнул головой и потёр лоб большим и указательным пальцами: – Вот грязный ублюдок… – прошептал он своим ботинкам, к которым опустил лицо. – Он что, гондоны натягивать не умеет? Что ж за мразота эта тварь! – И, вдруг обреченно засмеявшись, он закинул голову назад, посмотрев на небо. – Всё возвращается на круги своя. Всё началось с беременности Вики, и вот, теперь ты на её месте? – К счастью, я не на её месте. Я у себя дома, и я убью каждого, кто хотя бы попытается предложить мне аборт. – Муж… То есть, Сынри… Не знаю, стоит ли мне ещё называть его так? В общем, Сынри прямо посмотрел на меня. – Я не предложу тебе аборт. – Естественно, твоего мнения тут не спрашивали, – отвернулась я, поглаживая капот машины, в которой сидел водитель. На этот раз Сынри не брал такси, а нанял в аренду личный автомобиль бизнес-класса. – Знаешь, где я был и что делал? – Я пожала плечами, не выказывая заинтересованности. – У Вики. – Голова моя приподнялась, как у гуся, услышавшего шум. Сынри сумел завладеть моим вниманием. – Я предложил ей двухкомнатную квартиру в её городе и полмиллиона рублей за сына. – Стеклянными глазами, опешившая, я даже не моргала, но не могла не поторопить: – И что же она? – Сошлись на двушке и миллионе ровно. Умеет торговаться, паршивка. – У меня едва не началась новая волна дурноты, как-то гадко и до озноба мерзко стало от понимания того, что мать… согласилась… продать своего ребёнка?! И… и за эту девушку, за эту личность я пережила всё, что пережила? За жизнь ребёнка, которую даже его мама оценила деньгами? Я, видимо, исказилась сильно в лице, потому что Сынри с волнением в меня вгляделся. – Где он? Где мальчик? – В моей сеульской квартире. С Хадичей. – Сынри подошёл ко мне. – Надо же, без единого гвоздя сделана, – вклинился дед, по-прежнему рассматривая церковь. – И до сих пор стоит. Почти полтора века! Умели раньше делать… – Даша, – продолжил Сынри, осторожно кладя ладонь мне на талию. – Мы, кажется, квиты? У меня груз прошлого, у тебя… тоже теперь есть приданное, – улыбнулся он, кивнув на мой живот. Я расслабилась, поняв, что он и не думает распускать руки и злиться. Попробовал бы он меня сейчас ударить! Я бы быстрее Вани отхватила кусок забора и гнала его до китайской границы. – Пока я был в Сеуле, меня многие спрашивали, где моя жена. И сестра, и родители, и друзья… Тем, кому я в порыве обреченности сказал, что мы расстались, начали уверять, что брак был ошибкой, что всё правильно теперь сделали, что ты не для меня, много всяких нелепостей… На каждые их слова об ошибке, я продолжал думать: «Но она должна быть моя». – Сынри тронул мою щёку, наблюдая, отстранюсь я или нет. Я не отстранилась. – Ты можешь называть это капризом, или желанием иметь то, что не даётся, потому что я привык получать всё. Возможно. Пусть источником моего желания будет привычка иметь всё, чего захотелось. Но я ещё ничего в своей жизни не хотел так долго. – Хотел? – сузила я коварно глаза. – Ты ждёшь признания в любви? Чтобы я заменил глагол? – А почему бы нет? – Потому что ты тоже этого не делаешь, – выставил мне претензию Сынри. Я не сдержала смешок. – А я должна? – Ты даже не представляешь себе, сколько ты мне уже должна. – Тоже мне, благородный рыцарь, я думала, ты меня на счётчик не ставил. – Он привлёк меня к себе ближе, заговорив полушепотом: – С этими долгами очень просто рассчитаться… Тебя же не от меня на самом деле тошнило тогда, да? – Я неопределенно поводила глазами, нервируя его. Он нетерпеливо ждал ответа и я, снизойдя, кивнула. – А кто-то заверял, что мы даже не будем спать… – Но ситуация изменилась. – В каком месте? – Сынри аккуратно тронул мой живот. Я поняла его намёк. – Это ничего не значит, ты думаешь, что я не выживу матерью-одиночкой? – Выживешь, но смысл? – Смысл выживания? – Смысл оставаться матерью-одиночкой? – Я чуть отодвинулась от него, прижавшись к капоту. – Давай не будем о смыслах? Они у меня где-то вот тут, – указала я ребром ладони под подбородком. – Давай не будем. Давай ты просто соберёшь вещи, и мы уедем. – Куда? – Твоему ребёнку нужен будет отец, а у меня есть мальчишка, которому нужна мама. Нормальная мама, а не которая продала его за отличные условия для своей шлюшной задницы. – Ты предлагаешь лететь в Сеул? – А разве не туда ты и летела? – улыбнулся он. – Признаться, с тех пор многое изменилось. В прошлый раз я как-то не очень попала в цель. – Но со второй попытки-то не промажешь? – веселее покачал головой Сынри. – Я проконтролирую. Он протянул мне ладонь, предлагая вложить в неё мою руку. Вложить и согласиться с тем, чтобы вновь покинуть дом, родину, Россию. Когда-то всё это казалось таким страшным, необратимым. И теперь очередная возможность изменить направление судьбы. Третья страна, страна, о которой я и мечтала ещё год назад, в которую я летела на экскурсию, на недельку. Сейчас мне предлагают там квартиру, мужа, двух детей. Сыну Вики нужна мать, Сынри прав. И нашему с Джиёном малышу тоже нужна полная семья, но она не может состоять из меня и Дракона. Сеул… Конечно, там намного больше шансов увидеться с тем, кто дорог, чем тут, в Петухово. Тут вообще никаких шансов, ни на что. Верю ли я ещё в воссоединение с Джиёном, в его необходимость? Планы на монастырь отпали вместе с подтверждением беременности, но любовь к Дракону… Отпадёт ли когда-нибудь она? Я провела ладонью по животу, ещё совсем ровному. По крайней мере, мне вернули душу, она во мне снова есть, живая, несгибаемая и заставляющая бороться со всеми проблемами и препятствиями. Улыбнувшись, я медленно положила свою руку в ладонь Сынри, и он облегченно выдохнул. Почему бы и не в Сеул? Ведь я летела именно туда. Полёт затянулся на одиннадцать месяцев, так долго это расстояние могла преодолевать только черепаха. Или девушка из глубинки, упрямо стремившаяся к мечте, вылившейся в желание выжить и стать счастливой. И девушка смогла. Не потому, что была умной или обладала сверхспособностями, а потому, что верила, надеялась и любила. Ну и… была приличной. Соблюдайте приличия, даже там, где кажется, что их нет, и кроме вас никому до них нет дела. Приличия есть всегда, соблюдайте, и вы никогда не пожалеете об этом. Комментарий к КОНЕЦ * ёбосэё – вроде «алло» по-корейски

папа (фр.яз)

гад, сволочь

напоминаю, ROM – ЗАГС в Сингапуре

Если когда-либо у этого произведения будет продолжение, то об этом будет извещено в авторской группеи нигде больше, так что если интересно – вступайте

Если работа показалась вам достойной благодарности, на ваше усмотрение кинуть “спасибо” автору на Яндекс-кошелек 410013459981484

О невозможности издания “Мании приличия” в бумажном виде в связи с расхождением её содержания и законом о цензуре РФ уже подробно говорилось в отзывах и группе, так что, просьба, не поднимать эту тему, и, если есть желание, поддержать автора вышеуказанным методом, поскольку книжного формата этому произведению никогда не увидеть, не будучи обрезанным и переписанным