Император умрет завтра - Гончаров Анатолий Яковлевич

Такой идеологии и ее носителям не было и не могло быть места в наполеоновской абсолютной монархии.

В этом Тарле прав.

Стоит ли указывать ему на писательское нахальство, с каким он, советский историк, проводя в книге незримую параллель между Наполеоном и Сталиным, попутно увенчивает ее столь дерзким выводом о "нелепых грезах равенства и братства"? Наверно, не стоит. Это не его вывод. Это суть дела, о которой нечаянно проговорился Тарле и о которой догадаются очень немногие. А если у товарища Сталина возникнет вопрос, начнут задумываться и остальные. У товарища Сталина вопрос сейчас отнюдь не в этих грезах, которыми пока что подпитывается искусственный организм Интернационала. Вопрос в другом. Кто станет русским Фуше? Не русским - он подумал гак машинально. Русские не годятся на роль Фуше. И Маленков тут не подойдет. Верный карлик Ежон?.. Этот сам будет харкать кровью и других заставит. Женился на еврейке, чтобы прикрыть свой антисемитизм. Вот пусть на время он и заслонит собой фигуру будущего Фуше. Года на два, не более. Такое сочетание будет правильным.

Сталин посмотрел на часы и нажал кнопку вызова помощника. Возник Поскребышев.
– Пусть заходит, - распорядился Хозяин, раскуривая трубку.

Трубка означала, что разговор будет долгим.

В кабинет неслышно вошел Лаврентий Берия.

Глава четвертая ПАСЬЯНС ЖОЗЕФИНЫ

Над каретой первого консула зависло остывающее зимнее солнце. Меховые кивера конных гренадеров казались позолоченными. По улице Сан-Нике всадники конвоя двигались тесно. Много народу. На тротуар высыпали владельцы лавок и гарсоны из мгновенно опустевших кофеен. Белошвейки и служанки смешались с ранними проститутками. Шныряли карманники.

Грек-трактирщик выкатил бочонок вина и наливал всем желающим. Фланирующие с девицами бравые унтер-офицеры подкручивали усы и на всякий случай становились во фрунт: "Куда это он собрался, наш маленький капрал?..".

Девицы бросали гренадерам бумажные цветы и смеялись, когда букетики застревали в сбруе коней.

Радостные, возбужденные лица. Церемонные шляпы, порхающие платочки. "Вива!.."

Все дрянь.

Наполеон Бонапарт направлялся в оперу. Ажаны суетливо останавливали встречные фиакры. Улица Сан-Нике явно тесна для такого кортежа. Надо подумать о другом маршруте в Гранд Опера.

Верно, тесна стала улица. Не сумела вместить падающего и вновь взлетевшего к небу солнца. Окна полыхнули адским рыжим огнем и тут же осыпались желтоватыми осколками тускнеющего торжества. Карета подскочила и накренилась, продолжая движение как бы по инерции.

В эту секунду вздрогнул, должно быть, весь Париж.

Не стало улыбок и шляп. Ничего не стало. Истошно кричали лошади. Хлопнул выстрел. В щель раздвинутой занавески на миг уставилось белое, бессмысленное лицо полковника. Губы у командира конвоя дергались, но говорить он не мог. Полковник был контужен. Может быть, ранен.

Генерал Жюно вскочил с атласного сиденья. Хотел остановить карету.

– В оперу!
– хрипло крикнул Бонапарт.

Полковник обессиленно сполз с седла в лужу вина, натекшего из раздавленного бочонка. Жюно махнул форейторам. Изуродованная карета, вихляясь и раскачиваясь, покинула улицу Сан-Нике. Позади остались недвижные тела людей, желавших увидеть своего кумира.

На лицах остывал блаженный ужас смерти.

Солнце садилось.

Десять торопливых секунд спасли жизнь первому консулу. В свою ложу он вошел совершенно спокойным. Публика не догадывалась о том, что произошло, хотя и не могла не слышать близкого взрыва. Вероятно, церемониальный залп дворцовых мортир в честь очередной победы. Они так часты сейчас, что по залпам салюта в Париже впору сверять часы всей Европе.

– Отлично сказано, сударь!

Публика в партере восторженно шелестела манишками и веерами.

– Вы слышали, как остроумно выразился месье Баррас?

– Вы слышали, что сказал Поль?..

– Вы слышали...

Бонапарт снял треуголку, аккуратно поправил на себе трехцветную перевязь и сел в кресло. Адъютант дал знак капельмейстеру. Оркестр заиграл увертюру. Пошел занавес.

Бонапарт думал о Жозефине. Она сказалась больной и не поехала в театр. Он был уязвлен, но не стал спорить. Сухо и насмешливо произнес: "Как вам будет угодно... гражданка Богарне!"

Если бы Жозефина поехала с ним, то обязательно задержала бы кортеж при виде ликующего народа на улице Сан-Нике, чтобы поприветствовать своих любимых парижан, которые называли ее теперь "Нотр-Дам де Виктори". Хоть на десять секунд, но задержала бы непременно.

Жозефина могла погубить, но спасла его. Она почувствовала, что должна остаться и сберегла для него эти десять секунд.

О, Богоматерь Победы! Простите ли вы своего гражданина Буонапарте?..

Музыка не мешала размышлять. Мешало другое. От великого до смешного один шаг, и актеры на сцене делали этот шаг. Им бы один день провести во дворце, где они смогли бы увидеть государей, потерявших свои государства, королей, лишившихся трона или генералов, проигравших в сражениях свои армии. Кто-то выпрашивает себе титул или корону, кто-то мечтает сохранить свободу и жизнь. Вокруг обманутое честолюбие, пылкое соперничество. Катастрофы, скорбь, скрытая в глубине души. Счастье и горе, которым не позволяют вырваться наружу. Все это подлинные трагедии, и воздух дворца насыщен их незримым величием. Быть может, и сам Наполеон Бонапарт, достигший величия и славы, наиболее трагичное лицо наступившей эпохи.

И что же? Разве кто-нибудь во дворце бегает из угла угол, выпучив глаза и заламывая руки: "О, моя египтянка, я умираю!"?

Кто-нибудь в такие моменты думает о своих позах и жестах?

Нет, все говорят о самом сокровенном - естественно убежденно, как говорит каждый, кто воодушевлен настоящим интересом и подлинной страстью. Трагедии на мировой сцене разыгрываются вполголоса, и только какие-то едва угадываемые нотки позволяют услышать почувствовать нестерпимую боль, раздирающую сердце.