Война: ускоренная жизнь - Сомов Константин Константинович

В этих преступно подлых разрушениях наших городов и сел находит свое выражение черная ненависть гитлеровцев к нашей стране, к труду и достижениям советского народа, к тому, что уже сделано для улучшения жизни крестьян, рабочих, интеллигенции в СССР. Но эти злодейские преступления захватчиков проводятся всюду и осуществляются по приказу сверху. В захваченном недавно недалеко от города Верховье Орловской области приказе по 512-му немецкому пехотному полку, подписанному полковником Шитнигом, с беспредельной наглостью говорится: «Зона, подлежащая, смотря по обстоятельствам, эвакуации, должна представлять собой после отхода войск пустыню. В пунктах, в которых должно быть проведено полное разрушение, следует сжигать все дома, для этого предварительно набивать соломой дома, в особенности каменные, имеющиеся каменные постройки следует взрывать, в особенности надо также разрушать имеющиеся подвалы. Мероприятие по созданию опустошенной зоны должно быть подготовлено и проведено беспощадно и полностью».

О том, как примерно происходило это «беспощадно и полностью», писали многие. Здесь же хочется привести лишь небольшой, но очень яркий отрывок из воспоминаний о пути по Украине в январе 1944 года офицера 7-й гвардейской казачьей дивизии Олега Ивановского:

«Тяжелейшее впечатление оставляли села, деревни, через которые мы шли. Собственно, от сел и деревень почти ничего не осталось. Все разрушено, сожжено. Стояли только печи да их голенастые трубы. Жители, если они и остались, ютились в погребах, в землянках.

Снег, метель. Из-под снега торчат обгорелые концы бревна, досок. Местами на торчащей печи, если она осталась целой, собравшись в кучу, под открытым небом, закутанные в тряпье, ютятся дети. Греются. У шестка мать или бабка хлопочет, сует что-то на лопате в печку.

А кругом бело. Порой казалось, что в этой мертвой, страшной пустыне не может быть ничего живого. Но вдруг снег начинает ворошиться и поднятый какой-то крышкой, верно, от погреба, отваливается в сторону. Из-под крышки в облачке пара вылезает ребенок, почти голый, босой. Увидев нас, забыв, по какой нужде вылез, наклоняется к дыре, что-то кричит вниз. Из дыры вылезают такие же, как и он, голоногие дряхлые дед и бабка»

Однако и эти «ягодки» были еще далеко не самыми страшными и ядовитыми.

«Вот скоро месяц, как я живу в лагере, — вспоминает о своем пребывании осенью 41 года в лагере Саласпилс (Литва) ленинградский ополченец Борис Соколов. — Внешне наша жизнь серая, голодная, немытая и убогая. Я ничем не отличаюсь от других особей общего людского стада. Лицо серое, на впалых щеках кружки черного румянца. Это оттого, что мы не моемся. Мыться негде и нет потребности. Наоборот, на истощенный организм холодная вода, даже на лицо, действует как болезненный шок во всем теле. Страх перед холодной водой, вынесенный оттуда, сохранился у меня и потом. Зато бреемся мы все. Бороды отпускать нельзя, так как бородатых немцы считают евреями. Бритвы сохранились у очень немногих, поэтому мы бреемся обломками лезвий, стеклом, а иногда просто по-свински опаливаем лицо головешками.

Все бараки переполнены, где есть нары, там нет мест. Лежат на цементном полу и даже забираются под самую крышу и лепятся там, на фермах, как воробьи. Бараки очень высокие. Внизу холодно, а наверху как в коптильне, потому что на полу пылают костры. Для костров ломают нары, так как другого топлива нет. Наконец после долгих поисков, уже в полной темноте, втискиваюсь в барак без нар. На полу на сухих листьях сплошь лежат люди. Нащупав небольшое свободное место, ложусь на соседей справа и слева. Те безропотно немного раздвигаются. В общем, хорошо, тепло и крыша над головой. Вскоре, однако, чувствую, что на меня лезут полчища насекомых — по-видимому, вшей. Приятного, конечно, в этом немного, но все же это лучше, чем пронизывающий ветер и ледяной дождь снаружи. А если хорошо спится, то так ли уж важно, какова постель»?

Да, если постель есть, не так уж важно, какова она, а вот если ее вовсе нет, как и нет крыши над головой.

«Во многих лагерях пленным вообще не предоставляли никакого жилища, — пишет в феврале 1942 года в послании к начальнику штаба сухопутных войск Германии Вильгельму Кейтелю министр по делам оккупированных территорий Альфред Розенберг. — Они лежали под открытым небом во время дождя и снегопада. Им даже не давали инструментов, чтобы вырыть ямы и пещеры. Систематической санитарной обработки военнопленных и самих лагерей, по всей видимости, вообще не предусмотрено».

В этом господин Розенберг несколько ошибся. Что касается санитарной обработки лагерей, то по крайней мере в некоторых летом-осенью 1941 года определенная работа все же производилась, хоть и самым примитивным способом.

«Одной из возможностей смерти была дизентерия, распространявшаяся с невероятной быстротой, — вспоминал о своем пребывании в лагере «Уманская яма» (Украина) в августе 1941 года поэт Евгений Долматовский. — Аккуратные немцы на этот раз даже не предусмотрели постройку уборных на территории лагеря.

Время от времени поднимали команду пленных, они получали лопаты и рыли тут же, на склоне, где лежали люди, узкую траншею. За сутки траншея становилась зловонной клоакой, красной от крови.

Ее засыпали, а потом где-нибудь поблизости выкапывали новую траншею, распространявшую заразу дальше.

Говорить об этом не очень приятно, а все же необходимо добавить, что траншей не хватало, а те больные, что находились подальше от свежевырытой траншеи, не всегда имели силы, чтобы до нее добраться».