Всемирный следопыт, 1927 № 08 - Коллектив авторов, Лебедев Николай Константинович, Семенов Сергей Аристархович

— Команде ужинать!

Кряканье, звон тарелок.

— Эй, братва! Чья миска с ложкой валяются? По уставу — за борт, и никаких кранцев!

— Во-первых, ты под водой: не выкинешь, во-вторых — миска Горчакова, а он на берегу!

Набиты подводницкие жадные утробы до отказу. Команда укладывается спать. Многие забывают, что над ними десятки метров тяжести, что рыбы морские, тычась глупыми своими мордами в стальные борта, изумленно перебирают плавниками.

Сон сильнее всего — где застанет, там и валит благодатная дрема. И намучившись за день, всхлипывают подводники масляными ртами…

Рулевой Парикмахер, весельчак и балагур, зовет Ловейку, длинного, ленивого украинца.

— Эй дылда, слон персидский! Давай сказки рассказывать!

— А мне все едино, сказку, так сказку…

— Ну слушай — да не зевай! Да не волнуйся, а то встанешь во весь рост, лодку головой дурацкой пробьешь — потонем!

— Ладно, ладно, давай сказку!

— Так и быть, расскажу. Другому не стал бы — уважаю тебя…

Парикмахер поудобнее укладывается. Ловейкины ходули на аршин добрый за койку свесились.

— Беспризорное дите! Внимай! Вез я раз по Невскому воз гороха и рассыпал!

— Нну, дела-то плохие!

— Да нет, не плохие!

— А што?

— Да вот што!

— А как?

— Да вот как! Повадилась попова кошка, лазить ко мне в окошко. Весь горох-то у меня и поела!

— Табак дело, Витенька, закуривай!

— Да не табак, теньтелева ты башня и дурак, не закуривай!

— А што?

— Да вот што!

— А как?

— Да вот как! Я кошку-то убил, да шубу себе сшил; а шуба-то вышла лохн-а-атая, лохматая!

— Ну, дык, это ж медведь?!

— Похоронить тебя дылду, да не отпеть! Какой такой медведь? Хошь, про медведя расскажу!

— А ну!..

Ярко горят лампочки — полным накалом. Прикладывает вахтенный ухо к стенке — ни звука, ни шороха. Всхрапывают подводники, переживая во сне вчерашний день и сны желанные. Тикают часы в кают-компании — деловито, по-домашнему. Авдон спит, калачиком свернувшись в ногах Захарыча. Поскрипывает песок под брюхом «Пантеры».

Сказка продолжается:

— У нас медведь в поле прыгает — морковкой питается. Передние лапки маленькие, задние большие, капусту грызет…

— Вот верно скажу: заяц!

— Убирайся спать, мерзавец, — с тобой не сговоришься!

Обиженный Ловейко долго молчит, упорно что-то думает. Подняться ему нельзя; над головой длинное стальное туловище торпеды[3]). Оно густо смазано — над носом висят желтые капли. Ловейко поворачивает голову, плаксиво говорит:

— Товарищ Парикмахер! За что, скажи, милый друг, ты меня обидел?

Ему никто не отвечает. Сладко похрюкивая, крепко спит Парикмахер. Усталые, разморенные подводники без задних ног — на двух лопатках — подсвистывают носами.

Двое бодрствуют, растягивая в зевоте рты. Подолгу глядят за компасами, с лампочками в трюмы лазят, чутким ухом прикладываются к холодной стенке лодки.

Тихо… Тихо… Кто-то, наверное, вспоминая детские годы, бормочет во сне: «баба купила шу-бу, ба-ба будет рада»….

Сменяется вахта. Сонный, со вспухшим лицом Парикмахер нарочно толкает спящих, щекочет пятки. Когда сон окончательно одолевает его, он подходит к койке Ловейки, трясет его за плечо:

— Ловейко! Тарас! Ловейко!

Тарас испуганно вскакивает, больно стукается лицом о масленую торпеду. Свешивается с койки, спросонья таращит глаза:

— Што, што, што ты? А? А?

— Советую тебе… сходи в гальюн![4])

Прячется голова обратно, бессвязно шепчут губы, Тарас опять спит. Парикмахер от скуки размазывает масло, по лицу Тараса. Облизывается во сне Ловейко, мычит…

Медленно ползут стрелки. Ах, как медленно ползут они в ночную вахту! Яркий свет слепит глаза, голова тянется к плечу, подергивает рот зевота.

— У-а-а-х!

Под утро, в пятом часу, что-то стукнуло «Пантеру» в корпус… Еще, еще… Насторожились вахтенные, замерли, уши на изнанку… Чу? Нет, почудилось!..

— В отпуск скоро… Мне-то, братуха, до деревни сорок три лошадьми… Богатая у нас земля, плодовитая, беспри-рывно родит… И народ-то крепкий, да веселый…

Ползут стрелки. Горит свет. Молчит бездна…

Без четверти семь последняя вахта разбудила Гинса. Как и не спал, вскочил он с койки. Еще сильней раскраснелись веки — набухли, надулись. Хрипло заверещала боцманская дудка. Подымались с коек тяжелые головы, хлопали мутными глазами.

— Пересидели проклятый шторм!

Недостаток воздуха давал себя чувствовать. Воздух, спертый за ночь, насыщенный испарениями тридцати пяти тел, давил легкие. Налились свинцом головы, горечь облепила рты.