За лесными шеломами - Качаев Юрий Григорьевич

Но до сих пор вседержитель оставался глух к молитвам мальчика...

В конце декабря 1169 года вернулся в Константинополь византийский флот, посланный василевсом в Египет. Это было как гром среди ясного неба. На дворе стоял хмурый декабрь — самый неблагоприятный для мореплавания месяц.

Встревоженные жители столицы толпами сбегались к императорской гавани, в которую с великим трудом одна за другой входили на вёслах потрёпанные триеры. Одна из них причалила неудачно, и крутая волна разбила её о каменный мол, как пустую яичную скорлупу. Тонущим бросали с берега пояса и верёвки.

Вид у кораблей был жалкий. Даже сифоны — бронзовые чудища с разинутой пастью — позеленели, казалось, не от морской воды, а от перенесённых страданий. И не верилось встречающим, что ещё недавно эти металлические звери наводили ужас на вражеские суда, изрыгая «греческий огонь», самовоспламеняющуюся адскую смесь, способную гореть и на воде.

Но ещё более жалкими выглядели сами воины, сходившие на берег. Оборванные и измождённые, они шатались, словно тростник под ветром, и напоминали, скорее всего, каторжников, вернувшихся из каменоломен. Горожане смотрели на воинов со страхом, болью и недоумением. Самым же поразительным и страшным было то, что почти все прибывшие не имели при себе оружия!

Наутро глашатаи объявили на площадях города: великий василевс — император Венгерский, Хорватский, Болгарский, Грузинский, Хазарский и Готский Мануил I Комнин — заключил с египтянами выгодный мир.

Но константинопольцы уже знали горькую правду. А правда была такова. Императорское войско под началом главнокомандующего — мегадука Андроника Кондостефана осадило Дамьетту, портовый город в устье Нила. Осада затянулась, и в стане византийцев начался голод. Кондостефану пришлось пойти на переговоры. Едва лишь слух об этом прошёл среди воинов, как они, не дожидаясь приказа начальников, сожгли осадные орудия, побросали щиты и мечи и сели за вёсла. Бегство было паническим. С Кондостефаном остался только русско-варяжский отряд на шести триерах, но и его возвращения ждали со дня на день.

Знаменитый полководец с остатками войска прибыл в глухую полночь, и его никто не встречал.

Всеволод уже собирался лечь в постель, когда вошёл Михаил. Братья обнялись.

— Я боялся за тебя, — сказал Всеволод, вглядываясь в тёмное и будто чужое лицо брата. — Ох и похудел же ты, даже зубы к щекам прилипли.

— А, были бы кости, мясо нарастёт, — попытался отшутиться Михаил. Он уже успел переодеться с дороги, но всё равно казался каким-то пропылённым и немытым, а главное — безмерно усталым.

— Были бы кости, — повторил Всеволод. Так всегда говаривала покойная матушка.

Михаил присел к столу и вдруг сказал:

— Кончилась, брат, Византия. Ещё полвека — и лежать ей во прахе.

— Опомнись! — воскликнул Всеволод. — Ведь империя одерживает победу за победой. Мануил разгромил половцев и венгров, отнял у норманнов Корфу!

Михаил кивнул:

— Да, он славный воин. Но он ошибается, будто силы империи беспредельны. Василевсу не даёт покоя мысль, что Византия — единственная наследница Древнего Рима. Но времена Рима миновали, и помоги бог Мануилу удержать хоть нынешние владения. А он зарится на Италию и Египет. К тому же он одинок. Его вельможи заплыли жиром и думают только о своих удовольствиях да охотничьих забавах. Впрочем, и сам народ не лучше.

Что последует дальше, Всеволод знал заранее. Спесь, лукавство, льстивость, жадность и предательство Михаил почему-то считал природными свойствами всех греков.

— Патрикии кичатся своей образованностью, но ты бы посмотрел, что делали эти люди в Египте. Не поверишь, — Михаил понизил голос до шёпота, — но я видел своими глазами, как они, христиане, варили в котлах мусульманских младенцев и окропляли этой водой правую руку.

— Зачем?! — тоже шёпотом спросил Всеволод.

— Чтобы рука стала сильнее.

Михаил долго молчал, потом сказал:

— Мы давно не виделись с Васильком, надо бы его навестить. Да только меня вряд ли отпустят.

С Васильком они увиделись лишь в мае, и это была последняя встреча в их жизни. Приехал он с Дуная по вызову братьев. Причина вызова заключалась в том, что Андрей прислал письмо. В нём великий князь писал: «Забудьте обиду, зову вас на Русь. Марта восьмого дня, соизволением божиим, мною взят на щит Киев. Земли киевские отдаю вам, ибо они издревле суть удел Мономашичей — и в первую голову нашего покойного родителя...»

Прочитав послание Андрея, Василько насупился.

— Вы вольны поступать как знаете, — сказал он. — У меня же к ласковым словам братца веры нет.

— Душа-то не болит в чужой стороне? — тихо спросил Михаил.

— Душа душой, а голова дороже...

Одиннадцатого мая в Константинополе начались великие празднества — столице исполнилось со дня основания восемьсот сорок лет.

Дворцовыми лабиринтами братья прошли на ипподром, где высилась статуя Геракла. Она была так громадна, что казалась не созданием человеческих рук, а творением богов или титанов. Учитель поэтики сказал однажды Всеволоду, что тесьмой, обведённой вокруг мизинца статуи, можно опоясать взрослого мужчину.