Дни в Бирме - Оруэлл Джордж

Она очень медленно поползла к нему на животе, скуля и не смея поднять глаз. Когда между ними оставался ярд, он выстрелил, раскрошив ей череп.

Собачий мозг был точно красный бархат. Значит, и он будет таким? Нет уж, тогда в сердце. Он услышал, как слуги выбегают с криками из людской – должно быть, услышали выстрел. Распахнув куртку, он приставил ствол к рубашке. По краю стола ползла ящерка, прозрачная, как желе, приближаясь к белой ночной бабочке. Флори нажал на курок большим пальцем.

Когда Ко Сла ворвался в комнату, в первый момент он увидел только дохлую собаку. Затем он заметил ступни хозяина, пятками вверх, выглядывавшие из-за кровати. Он закричал остальным не пускать в комнату детей, и все отпрянули от двери с криками. Ко Сла упал на колени рядом с телом Флори, и тут же с веранды вбежал Ба Пе.

– Он застрелился?

– Думаю, да. Переверни его на спину. Ага, смотри! Беги к индийскому доктору! Беги, что есть мочи!

Рубашка с аккуратной дырочкой напоминала страницу, продырявленную карандашом. Вне всякого сомнения, он был мертв. Ко Сла с большим трудом затащил его на кровать – больше никто из слуг не захотел прикасаться к нему. Через двадцать минут пришел доктор. Ему лишь сказали, что Флори поранился, и он сел на велосипед и поехал в ливень вверх по холму. Бросив велосипед на клумбу, доктор взбежал на веранду. Он запыхался, и очки у него запотели. Он снял их и близоруко уставился на кровать.

– Что такое, мой друг? – спросил он тревожно. – Где болит?

Затем он приблизился, увидел бездыханное тело и резко вскрикнул.

– Ах, что это? Что с ним случилось?

Доктор упал на колени, распахнул рубашку Флори и приложил ухо к сердцу. На лице его отразилась агония, он схватил мертвеца за плечи и встряхнул, словно надеясь вернуть к жизни. Одна рука свесилась с кровати. Доктор поднял ее на место, и, взяв ладонь Флори обеими руками, заплакал. Ко Сла стоял в ногах кровати, его смуглое лицо прорезали морщины. Доктор встал, и припав к столбику кровати, истошно зарыдал. Ко Сла смотрел, как содрогались его толстые плечи. Придя в себя, доктор повернулся и спросил:

– Как это случилось?

– Мы услышали два выстрела. Он это сам, дело ясное. Не знаю почему.

– Откуда вы снаете, что он намеренно? Может, это несчастный случай?

Вместо ответа Ко Сла указал на труп Фло. Доктор немного подумал, потом привычным жестом взялся за края простыни и завернул в нее тело, завязав с обоих концов. Смерть почти стерла родимое пятно – из ярко-синего оно сделалось тускло-серым.

– Скорей сакопайте собаку. Я скажу мистеру Макгрегору, что это был несчастный случай, при чистке револьвера. Обясательно сакопайте собаку. Ваш хосяин был мне другом. На его могиле не будет написано, что он самоубийца.

Падре очень кстати оказался в Чаутаде и успел до вечернего поезда провести достойную похоронную службу и даже кратко поведать пастве о добродетелях покойного. Все англичане добродетельны, когда мертвы. Официальной причиной смерти, выбитой на надгробии, был назван несчастный случай, что доказал доктор Верасвами, приложив все свои судебно-медицинские познания. Впрочем, далеко не все в это поверили. Реальной эпитафией Флори можно было считать изредка произносимые о нем слова (англичан, умерших в Бирме, быстро забывают): «Флори? А, да, был такой бедолага, с родимым пятном. Застрелился в Чаутаде в 1926-м. Говорят, из-за девчонки. Дурень чертов». Пожалуй, никто, кроме Элизабет, не удивился его смерти. В Бирме довольно много европейцев сводят счеты с жизнью, и никого это особо не удивляет.

Смерть Флори повлекла за собой несколько последствий. Первое и наиболее значительное состояло в том, что доктор Верасвами, как он и предвидел, лишился доброго имени. Его ведь больше не оберегала дружба белого человека. Пусть отношения Флори с остальными европейцами оставляли желать лучшего, но все равно он был белым, и его дружба сообщала доктору определенный престиж. С его смертью участь доктора была предрешена. Ю По Кьин выждал необходимое время, а затем нанес очередной, самый сокрушительный удар. Не прошло и трех месяцев, как он внушил каждому европейцу в Чаутаде, что доктор законченный мошенник. Он ни в чем не обвинял его открыто – с этим Ю По Кьин был осторожен. Даже Эллис затруднялся сказать, в чем именно заключалось мошенничество доктора; и тем не менее все сходились во мнении, что доктор мошенник. Постепенно смутное недоверие к нему оформилось в бирманском словосочетании «шок де», то есть ненадежный. Про Верасвами говорили, что он малый по своему неплохой и неглупый – вполне приличный врач для туземца – и все же явный шок де. А когда туземный чиновник признается шок де, песенка его спета.

Где-то в высоких кругах кто-то кому-то кивнул, подмигнул, и доктора понизили до младшего хирурга и перевели в общую больницу в Мандалае. На лучшее ему рассчитывать не приходилось. Мандалай в те годы был довольно скверным местом – пыльным и невыносимо жарким, а еще говорили, что он известен своими пятью «П»: падоги, парии, поросята, паломники и проститутки. Доктор поселился рядом с больницей, в маленьком душном бунгало с крошечным двориком и забором из рифленого железа. После изматывающего дня в больнице доктор подрабатывал частной практикой. Он вступил во второсортный клуб, облюбованный индийскими стряпчими. Главной его достопримечательностью был единственный европеец – электрик из Глазго по фамилии Макдугал, уволенный из судовой компании Иравади за пьянство и теперь работавший в гараже. Макдугал был оболтусом и не имел других интересов, кроме виски и индукторов. Но доктор, отказывавшийся признать, что белый человек может быть дураком, почти каждый вечер пытался вовлечь его в то, что он называл «культурной беседой», без особого успеха.

Ко Сла получил в наследство по завещанию Флори четыреста рупий и открыл на базаре семейную чайную лавку. Но прогорел, поскольку две его жены постоянно ссорились, и ему с Ба Пе пришлось опять наниматься слугами. Ко Сла был квалифицированным слугой. Помимо таких полезных навыков, как сводничество, общение с ростовщиками, доставка пьяного хозяина до постели и готовка с утра опохмелки под названием «степные устрицы» [106] , он умел шить, штопать, гладить костюм, заряжать ружье, ухаживать за лошадью и украшать обеденный стол невероятно сложными узорами из шинкованных листьев и сушеного риса. Он мог бы зарабатывать пятьдесят рупий в месяц. Но они с Ба Пе обленились у Флори, и новые хозяева то и дело их увольняли. Целый год они прожили в нищете, и маленький Ба Шин стал сильно кашлять, отчего и умер душной ночью. В итоге Ко Сла устроился младшим помощником к рангунскому перекупщику риса, с ужасной женой-невротичкой; Ба Пе устроился в том же доме вода-валлой, за шестнадцать рупий в месяц. Ма Хла Мэй подалась в мандалайский бордель. Красота ее поблекла, и клиенты платили ей по четыре анны и поколачивали. Вероятно, она горше остальных жалела о том времени, когда Флори был жив, а у нее не хватило ума отложить денег, которые она тянула из него.