Атлантида звалась Кишинёвом - Гергенрёдер Игорь Алексеевич

Мои стихи тогда ещё не печатали, как и прозу. Газетные публикации не в счёт. К тому времени, окончив Казанский университет по специальности журналистика, я поработал в городской и областной газетах. И вот со Средней Волги, из Новокуйбышевска Куйбышевской (позднее Самарской) области, я приехал через Москву в Кишинёв, в котором никогда не бывал и не знал никого. Меня потянули пушкинские места на благословенном юге, где, как мне мечталось, улыбнётся успех.

Я нашёл и теперь уже увидел въявь Дом-музей А. С. Пушкина в Кишинёве — по улице Антоновской, 19. Рядом с домиком росли такие же шелковицы, как и на краю дворика позади моей сакли.

Потом я зашёл в Дом печати, встал на учёт в Союзе журналистов и отправился по редакциям. Представившись сотрудникам газеты «Советская Молдавия», я стал по заданию писать об отличившихся людях труда, но этим я занимался и раньше, теперь мне требовалась литературная среда. Сероватый с моросью день блеснул удачей — мне повезло познакомиться в редакции русско-молдавской газеты «Юный ленинец» с Саулом Наумовичем Ицковичем, русским и молдавским писателем, поэтом, журналистом и краеведом. Он был внушителен, симпатичен и живописен в затемнённых очках, с шевелюрой и бородой, с манерами и речью истого интеллигента.

– Вам предстоит узнать, в какие места вы приехали, — сказал он мне. — Археологи раскопали руины, нашли твёрдый стекловидный кусок. В него за несколько веков превратилось вино, его удалось растворить, и оно, вообразите, опьяняло.

Он рассказал мне о скальных монастырях над рекой Реут близ города Оргеев, о древних остатках крепости. Потом в библиотеке я прочитал книгу Саула Ицковича о том, что произошло в месте, где тоже сохранились укрепления. В конце XVIII века там была крепость Усть-Лабинская, ставшая одноимённой станицей. В 1942 году пришедшие сюда немцы расстреливали евреев, еврейский мальчик Муся Пинкензон бросил убийцам вызов, заиграв на скрипке «Интернационал». Книга «Муся Пинкензон» об этом подвиге, изданная в Москве в 1967 году, была переведена на 16 языков народов СССР и восточноевропейских стран, трижды переиздана на русском языке.

В один из моих приходов в редакцию к Саулу Наумовичу, когда мы оказались одни в кабинете, я рассказал ему услышанную от отца притчу. Немец Готфрид говорит немцу Готлибу о своём сыне: «Он такой сообразительный! Ему десять лет, а он уже может десять умножить на десять, и у него выходит верно — сто!» Готлиб кивает: «Умный мальчик». Готфрид продолжает: «А сын еврея-кустаря — мальчишке всего шесть лет! — играет на скрипке, и старые музыканты-немцы хвалят его. Так почему Создатель дал евреям больше, чем нам?» Готлиб отвечает: «Создатель дал нам эту землю и с нею силу, и мы можем сделать так, чтобы евреев тут не было. Надо только захотеть». И они захотели.

Мой отец заканчивал притчу словами о том, что Создатель, мягко говоря, их не поддержал. Известно, как они поплатились. Память о сделанном и полученном всегда будет у них гвоздём в заднице.

Саул Наумович, выслушав, помолчал, поглядел на меня поверх очков и сказал:

– Игорь, я прошу вас — никому не рассказывайте эту притчу.

Я удивился:

– Ну почему? Я ведь не немцам рассказываю.

– А вы подумайте, — тихо произнёс писатель. — Разве исключено, что с немцами себя могут отождествить любые другие неевреи? Они не простят вам этой притчи.

Я оценил его предостережение — мудрость интеллектуала-добряка.

* * *

Написав несколько рассказиков для детей, я вернулся к моему биографическому повествованию о том, что вынес, когда мне было шесть лет, в Центральном научно-исследовательском институте протезирования и протезостроения в Москве. В ту пору, о какой пишу, я, разумеется, не мог коснуться того, что детей готовили к опытам над ними. Приходилось сглаживать и другие острые углы. Но как я ни силился сделать вещь удобоваримой, первая же рецензентка одного из московских журналов накропала мне: «Вы показываете не детей, а каких-то монстров». А показал я чистую правду и отнюдь не всю её.

Однако я решил не сдаваться и за одним вариантом повести выстукивал на машинке следующий.

Несколько раз в неделю отправлялся с Марией Григорьевной, которой при её больных ногах тяжело было носить сумки, за покупками. Мы на автобусе N 9 выныривали из балки, заходили в магазины и на рынок, где покупали кусок плиты из спрессованной замороженной морской рыбы, курицу, овощи. В сакле Мария Григорьевна зажигала примус, готовила молдавские кушанья. Мы ели мамалыгу с жареной рыбой и толчёным чесноком, икру из баклажанов, которые в Молдавии называли словом: синие. На обед у нас был чудесный борщ с курицей или, как говорила хозяйка, — зама. К борщу полагался стакан вина (впрочем, к мамалыге и к икре из синих — тоже), мы пили «Роз де Масэ», бутылка в семьсот граммов тогда стоила девяносто две копейки.

Спал я на диване в кухне, где стол и пол были заставлены стеклянными банками с огурцами и помидорами в рассоле, которые Мария Григорьевна заготовляла на зиму. Среди ночи я выходил из сакли под бездонный чёрный купол и слушал в себе стихи Саула Ицковича:

Над Кишиневом,

в небе, —

очи Девы —

звезды, что тайно душу бередит.

Её лучей извечные напевы —