Разрешите начать конец света - Погудина Любовь Владимировна

Вода в лужах хлюпала под тяжёлыми резиновыми сапогами. Стояло бы на дворе лето, безобразие вокруг не отдавало бы засевшим за пазухой морозным ожиданием не пойми чего. Август и осень - вообще капризные дамы. Обидчивые. И жадные до подарков. Грибы, горькая рябина - бери и не жалуйся. Больше всего геолог не терпел однообразия, но на работу не сетовал. Сам выбрал, сам карабкался из рядового мальчишки в уважаемого человека, которому руку жмут с почтением и искренностью. К такому и за советом не зазорно прийти. И шишки чуть что тоже сыплются на первого.

Старый, крепкий мост, соединявший длинную улицу вдоль широкой реки и лесопарк, выглядел куда более серым, чем сегодняшний день. Высокие берёзы доставали кончиками ветвей до перил, склонялись над ними и складывали тонкие ветви на потрескавшийся асфальт. Дескать, не сердись, мы тут ни при чём, и зла не держи. Никто не пришёл по обычаю их убрать с дороги, чтобы не мешались под колёсами и ногами.

Борис Вячеславович сбавил шаг и потянулся было в карман за папиросой, но пригляделся вперёд и осторожно пошёл дальше. Сразу за мостом на газоне уместились полуголые колючие кусты. Ещё висевшие на ветках листья сливались в островки коричневой гнойной корки. Сквозь проплешины виднелось что-то грузное, неповоротливое и застывшее на месте. Сперва геолог не обратил внимание на эту кучу, а приглядевшись, заметил торчавший над кустами синий помпон. Никак притаился кто-то. Лиходей. Решил устроить тёмную, мышеловка.

Но человек не шелохнулся даже тогда, когда до него оставалось всего ничего, шаг-другой - и рукой подать.

– Сам встанешь или помочь?

И обошёл кусты, держа руку на кармане, в котором спрятал перочинный нож. Геолог передумал-перебрал в уме все возможные варианты, начиная от безобидного испуганного человека, переживающего, как и многие, беспредел в мире и в душах людей, и заканчивая нелепицей вроде каннибала. Тьфу, так и самому немудрено дойти до ручки.

Он готовился к чему угодно, а жизнь распорядилась иначе. У старой поваленной скамьи, навалившись на ржавую, чугунную ножку, сидел бледный мужчина, обречённо уставившись куда-то мимо геолога. Мутные, словно испорченные, желтки, глаза источали не то печаль, не то горечь. Окочурился. Пойди сейчас разберись, кому повезло больше: живым или невыжившим.

– Сволочь ты поганая, Васильич, - в сердцах выругался Борис Вячеславович на жмура.

Старый сквалыга. Никого не любил, и его никто не жаловал. Терпели, при встрече не улыбались и пожимали руку без уважения, но из принципа. Как говорится, кто первый отвернётся, тот слаб и проиграл.

Ругательство было брошено не напрасно: рядом с Григорием Васильевичем завалился на бок ещё советских времён потёртый рюкзак. Пузатый, как масленичный кот. Вот-вот порвётся брезентовый обжора. Геолог наклонился и развязал потёртый шнурок. Сердце так и ёкнуло: чай, теперь не помру, жуя где-нибудь под дубом свежие жёлуди, с пылу с жару, так сказать. Внутри кладом и подарком судьбы лежали казённые консервы: ни пылинки не сдул с них, сволочь, когда крал из станционных запасов, торопился. Не он первый: унеси хоть ручку с работы, хоть облезлую мышь - обязан самому себе. Пусть сапожник без сапог, зато домой принесёшь хоть что-то для умащивания совести. А если некстати настигнет тотальный крах, время покажет, кто напрасно уносил гвозди, а кто выиграл в лотерею.

Григорий Васильевич одновременно и выиграл, и проиграл. Таскал консервы - не пропал бы неделю-другую. Но схлопотал сердечный приступ - сердцем слаб был, а всё равно заливал в себя горькую, как будто откуда-то утащил ещё и запасные органы, - и, увы, тебе, старая, хитрая сволочь. В окоченевшей руке зажал невскрытый пузырёк с белыми таблетками. Геолог наклонился: нитроглицерин. Костлявую ехидну никому не обмануть.

Борис Вячеславович перекинул в найденный рюкзак свой немудрёный скарб и вытащил из нагрудного кармана тёплой куртки Григория Васильевича невскрытую пачку сигарет с фильтром. А мертвецу оставил в наследство пустой вещмешок. И уж больно ботинки были у того хороши, но геолог решил, что сам себя перестанет уважать, если ударится в мародёрство.

– Надо было побриться перед выходом, так хотя бы на достойного человека походил бы, а то сидишь заросшим лешаком.

Григорий Васильевич всё смотрел куда-то вперёд. Неопрятный, из-под шапки торчали нечёсаные тёмные клочки волос, в неровно отросшей бороде седина смотрелась нелепо. Бродяга и пьяница, а не уважаемой профессии человек.

– Ну, бывай, Васильич. Время покажет, кому из нас сегодня повезло больше.

Геолог не обернулся.

К полудню опустился густой, молочный туман. Борис Вячеславович сбавил ход, закурил и вынул из кармана компас. В двух днях пути от моста раскинулась метеостанция, но, во-первых, люди там куда беднее геологов, а во-вторых, идти по болотистой местности. Утонуть не утонешь, но ноги промочишь по самые уши. На все четыре стороны то печаль, то скука смертная. Суровые реалии геологоразведки. В райские кущи их не посылают. Над одичавшим молодняком подшучивали, что на учения и преддипломные практики их сюда отправляли, чтобы ощутили на всю полноту, как поимела их жизнь, когда мальчишки после школы шли учиться, мечтая распевать песни у костра до утренней звезды, дышать романтикой походов, собирать шиповник и алую бруснику. А получали пинок под зад и полные сапоги воняющей и склизкой воды.

И чего они все вечно вязались к этому шиповнику?

С такой ношей за спиной неприятности дружественно распахивали объятия и радостно приветствовали. Никто не потащит за собой барахла на целый рюкзак и не подставит жалкую жизнь под удар ножа. Но и не жрать же всё в один присест, чтобы уберечь съестные сокровища. Харя треснет. Сегодня пир горой, а завтра голод тебе ворчливая тётка.

Вечер не запогодился.

И тянется, и тянется эта осень как долгая болезнь. И ни лекарства от неё нет, ни управы на лихорадочную. Ухватилась цепкими ледяными лапами за ворот, лезет за пазуху, оседает в карманах, чтобы залечь там навсегда и высосать тепло ещё бьющихся сердец. И хорошо ей, заразе, губить горячие моторы, останавливать их и ликовать, а уж говорливый февраль закончит начатое и спрячет под сугробами любого зеваку. Бессрочно.

Борис Вячеславович зажёг газовую горелку. Из умело вскрытой ножом консервной банки вкусно запахло мясной кашей. Перловка - первый друг при невзгодах, будь то война или апокалипсис. Если собака - друг человека, то горячая каша - мать родная.

Одно хорошо: комаров и прочей гадости уже и след простыл, не придётся делить армейскую брезентовую палатку с нежеланной мелюзгой. Змеюка бы только какая не заползла бы погреться. Этой нежити задаром не надо, будь она трижды не ладна.

От выпитого кофе осталась гуща, и геолог вертел кружку и так и эдак. Загорятся ли ещё когда-нибудь окна "Земли Герцена" тёплым, жёлтым светом? Или потух навсегда очаг: досталась "герценка" бродячим собакам да ненасытному воронью. У заднего крыльца зарастёт тропа дикой вишней, а центральную дорогу, парадную, затянет вьюном и клевером. Пауки растянут сети на окнах и развесят новогодними гирляндами сухих мух. Мир вокруг выжидающе замрёт. Была "Герценка" жилая, а стала ледяная.