Бомж, или хроника падения Шкалика Шкаратина - Антон Филатов

– - А тута, неподалеку, -- так же неопределенно махнул рукой Шкалик. И совсем уже некстати добавил -- пока...

И в этом неопределенном слове, случайно сорвавшемся с языка, как и во всей его сумбурной, чрезвычайно событийной жизни, сквозила такая пронзительная и наболевшая тоска, такая обреченность момента, что гвоздем зацепила Мишку Лома. Может быть, вместе с той печалью рядом таилась и цепкая надежда о завтрашнем дне? После такого слова закадычным корешкам, не видавшимся с лучших времен, и вызнавать было нечего. Пока! "Пока" означало, возможно, покой. "Пока" таило вожделенную мечту. "Пока" угнетало будущностью, кидало свои монетки в копилку новых стрессов и инфарктов.

– - У тя... там -- ни чё?..
– - После долгого молчания спросил Шкалик, ковыляя в темпе спотыкающегося кореша.

– - Не-а... Ни чё... Сухари из Бухенвальда.-- Огорчительно отказал Мишка. И в свою очередь спросил-- А у тебя... там?

– - Лук да вода.

Снова осмысленно помолчали. Бестолковое барражирование по площади Третьего Интернационала, утрачивающее динамизм, но обретающее угнетающую потенцию, в это весеннее полуденное время было томительно для проголодавшихся приятелей. Ломоносов неуловимо вибрировал оставшейся ртутью, и по излишнему волнению было видно, как он борется с двумя душераздирающими страстями: угостить, ублажить друга царским пирком, и - не вляпаться зенками в очередную неловкость. "Ой, никогда не говорите "не"! Не притягивайте за уши ужасы и страхи. Будьте смелее!" - нашептывал ему какой-то чёртик из студеного весеннего сквозняка. Шкалика же ничто не побуждало к активному мышлению и благотворительности.

Победила Мишкина позитивная страсть.

– - А-а-а...пошли, -- решительно, по остап-бендеровски, скомандовал Ломоносов и засеменил к центру города.
– - Пошли, пошли, сынок, борща похлебаем... Хошь борщика?.. А, старик?.. По глазам вижу, хошь! Может и котлетку повезет...
– - и он еще более ускорил шаг. Шкалик шел в фарватере. Был тот, необъяснимый в природе миг, когда сводятся внезапно все концы, или сходятся все начала, и вот-вот щелкнет, сработает момент отсчета, и там, дальше, в неведомом засасывающем времени, уж все пойдет по наезженной, приработанной, и пусть не новой, но достаточно надежной колее. Сойдутся ли звезды на небе, получат ли сестры по серьгам, проснется ли спящий вулкан-- словом, что-то в мире устроится.

Мишка Ломоносов пересек сквер и круто ломанулся в двери партийного заведения: туда, где в нижнем, подвальном, помещении функционировала дразнящими ароматами образцовая партийно-советская пищевая точка -- "Кафетерий". Мишка тормознул перед тюлевой дверью, как бы потеряв на мгновение равновесие, но на самом деле -- оценивая ситуацию, и, конспиративно указав Шкалику на столовую стойку: "Жди здесь", сунул ему свою палку и молодцевато пошел к раздаче.

Давно не бывали в кафетериях? И не помните запахов, шибающих в самую селезенку, вызывающих аморальный аппетит, тягучую и шипящую слюну? Забыли поручни из водопроводных труб и стены, окрашенные цветом хаки, округлые пластиковые столики? А не беленные с прошлой пятилетки потолки, полы с выщербленной метлахской плиткой, ежедневно повергающие посетителей в легкий предобеденный транс?! И, конечно, кассу, установленную в конце раздачи по всем уставным правилам размещения станкового пулемета.

У кассы рассчитывался толстяк со стриженными рыжими волосами, кажется, заслуженный директор швейного предприятия. Как и все заслуженные, он предпочитал обедать только здесь, на кухне коллектива, давно уже борющегося за звание высокого уровня обслуживания. Мишка зашел к нему с тыла и замер в непринужденной, но явно выжидательной позе.

Шкалик напрягся. Рядом, за соседней стойкой, поедала сосиску с вилки, оттопыривая всевозможные пальцы, манерная дама, "Цыпа на цырлах, - мельком подумал Шкалик.
– Может, из когорты народного контроля, а может из органов, курирующих торговлю". Она брезгливо морщилась на шкаликов запах, и торопилась доесть сосиску, перестав жевать хлеб и спешно запивая мясо компотом. Шкалик скромно не смотрел ей в рот и даже равнодушно не втягивал запах горячего мяса в нос, просто онемел. И напрягся, наблюдая за манипуляциями закадыки. Мишка тем временем побледнел и зябко повел плечами, передернулся, однако, уже в следующее мгновение, как фокусник на манеже, поднял вверх обе руки и потряс кистями. Аккуратно, нервно подрагивающими пальцами левой руки он оттянул книзу обшлаг мешающего пиджака и оголил кисть правой руки.

Затем решительно, как Иоан-креститель в иорданскую купель, шагнул к рыжему толстяку, взглядом выбирающему место за стойкой, и в одно мгновение погрузил свой грязный, махрово-желтый, несоразмерно-большой, с безобразным ногтем палец, в ... тарелку! с борщом на подносе толстяка. И потряс кистью.

Шкалик похолодел в одно мгновение. Он смотрел, видел, но не верил своим глазам. Да и как тут поверишь? Не каждый день приходится бывать в театрах и в классических спектаклях переживать гоголевские паузы. Никогда не ждешь от жизни шокирующих выпадов, таких, как крепкого матерка, как нелепого кирпича с карниза. Секунда, другая... Возможно даже минута тянулась эта мизансцена в пищевой точке, пока Мишка терпел боль от горячего борща и держал паузу. Но когда-нибудь... вот-вот... является и развязка.

– - Будешь?
– - Обыденно просил Мишка, глядя толстяку прямо в глаза. И застенчиво улыбнулся выщербленным ртом.

– - Не-ет..., - отрицательно промычал ошеломленный человек, не в силах избавится от Мишкиного гипноза. Мишка, так же обыденно, как снимал кирпичи, вынутые из обжиговой печи, снял с подноса тарелку с борщом и понес, слегка поплескивая, к Шкалику.

Шкалик оторопело уставился в добытый борщ.

Толстяк с шевелюрой, внезапно потяжелевшей до веса чугунного котелка и вдавившей голову в плечи, проводил Мишку глупыми глазами и, словно очнувшись, озадаченно оглядел слегка опустевший поднос. Ещё раз поискал глазами Лома и, не найдя, облегченно ушел в дальний угол кафетерия.

Мишка же, не теряя формы, не упуская достигнутого вдохновения, вновь засеменил к раздаче. И -- замер. "Надкусит!" -- сообразил Шкалик.
– - "Бля буду, надкусит...".

– Ка-ра-ул...- почему-то шепотом, нараспев закричала "цыпа на цырлах". И тут же стремглав кинулась из кафетерия.

Шкалик вздрогнул и осторожно покосился окрест. На него пронзительно смотрел пожилой мужчина с раскосым разрезом утомленных, но добрых глаз. А, возможно, его пронзительное внимание было не предназначено Шкалику лично. Лениво пережевывая пирог с капустой, мужчина не менее лениво, а в то же время внимательно обозревал тесную перспективу кафетерия. Большинство посетителей не замечало промысла Лома. Не заметило и маневр недообедавшей дамы. Они не замечали, казалось, никого вокруг, и даже свое собственное присутствие. Иные, что-либо заметившие, и особенно происшествие с шевелюристым толстяком, стыдливо прятали глаза в тарелки с борщом, и с пробудившимся аппетитом поглощали сбереженный обед. С двумя пирогами на тарелочке, недожеванными по лени, или другой уважительной причине, пожилой мужчина направился из-за своей стойки к выходу. И проходя мимо Шкалика, неловким движением поставил тарелочку на стойку.