Сатори в Париже. Тристесса (сборник) - Керуак Джек

Такси привезло меня в гостиницу, которая была швейцарским пансионом, наверное, но ночной портье оказался этруском (то же самое), а горничная на меня взъелась, потому что дверь и чемодан свои я держал на замке. Дама, управлявшая гостиницей, была недовольна, когда я ознаменовал свой первый вечер диким сексбалом с женщиной моих лет (сорока трех). Ее настоящего имени я сообщить не могу, но это одно из старейших имен во французской истории, гораздо раньше Карла Великого, а он был Пипин. (Князь Франков.) (Происхожденьем от Арнульфа, L’'Ev^eque [7] Мецского.) (Вообразите, что надо сражаться с фризами, алеманнами, баварцами да еще и маврами.) (Внук Плектруды.) В общем, старушка была дичайшей давалкой из вообразимых. Как мне вдаваться в такие туалетные подробности. Я от нее в какой-то момент прям щеками заалел. Надо было ей сказать, чтоб башку в «poizette» засунула, но разумеется (так по-старофранцузски туалет) она была неописуемо восхитительна. Я с нею познакомился в гангстерском неурочном баре на Монпарнасе, пока гангстеров вокруг не было. Она меня покорила. Кроме того, она хочет за меня замуж, естественно, раз я великолепный даровитый сопостельник и приятный парень. Я ей дал $120 сыну на образование, либо на какую-то новостарую местечковую обувку. Мой бюджет она только так подорвала. Денег у меня еще хватало продержаться следующий день и купить «Livres des Snobs» [8] Уильяма Мейкписа Тэкери на Gare St-Lazare [9] . Вопрос не в деньгах, а в душах, что хорошенько увеселяются. В старой церкви Сен-Жермен-де-Пре в тот следующий день я видел нескольких Парижских Француженок – они практически рыдали, молясь под старой кровозапятнанной и дождезамутненной стеной. Я сказал «Ах ха, le femmes de Paris» [10] и узрел величие Парижа в том, что он может оплакивать недомыслия Революции и в то же время радоваться, что они избавились от всей этой долгоносой знати, коей я потомок (Принцев Бретани).

Шатобриан был поразительный писатель, которому хотелось ранних старых любовных романов высшего порядка, нежели тот, что ему предписывал Орден в 1790 году во Франции – он желал чего-то из средневековой vignette [11] , чтоб какая-нибудь молодая деваха подошла на улице и посмотрела ему прямо в глаза, с лентами и бабушкиным шитьем, и той же ночью дом бы сгорел. Мы с моей Пипиной поимели свой междусобойчик для поправки здоровья в тот или иной миг моего очень спокойного пьянства, и я был удовлетворен, а на следующий день видеть ее больше не хотел, потому что ей подавай еще денег. Сказала, что прогуляет меня по городу. Я ей сообщил, что она мне должна еще несколько сдельщин, раундов, капелек и чуточек.

«Mais oui» [12] .

Но я позволил этруску отпудрить ее по телефону.

Этруск был педерастом. К коим у меня нет интереса, но $120 – это как-то чересчур. Этруск сказал, что он Горный Итальянец. Мне наплевать и неведомо, педераст он или нет, вообще-то, и не стоило так говорить, но парнишка он ничего. После чего я вышел наружу и напился. Мне предстояло встретить кое-кого из самых хорошеньких женщин на свете, но с делами постельными покончено, потому что нажирался я достоподлинно в жвак.

Трудно решить, что рассказывать в истории, и я, похоже, вечно стараюсь что-то доказать, зпт, про свой пол. Не стоит об этом. Просто мне иногда становится до ужаса одиноко, общества женщины б, чтоб лязгфигачила его.

И вот я весь день провожу в Сен-Жермене, ищу совершенный бар и нахожу его. «La Gentilhommiеre» [13] (Rue St Andrе des Arts, которую мне показал жандарм) – Бар Благовоспитанной Дамы – И какого благовоспитания можно добиться мягкими светлыми волосами, сплошь обрызганными позолотой, и аккуратненькой фигуркой? «О вот бы мне быть смазливым», говорю я, но они все меня уверяют, что я смазлив – «Ладно, тогда я грязный старый пьяница» – «Ну как скажешь» —

Я таращусь ей в глаза – Выписываю ей двойной удар сострадания голубыми глазами – На него она ведется.

Входит девочка-подросток, арабка из Туниса или Алжира, с плавным горбатым носиком. Я из ума выживаю, поскольку меж тем обмениваюсь сотней тысяч французских любезностей и разговоров с Негритянской Принцессой из Сенегала, Бретонскими поэтами-Сюрреалистами, boulevardiers [14] в идеальных нарядах, распутными гинекологами (из Бретани), греческим ангелом-кабатчиком по имени Зорба, а хозяин – Жан Тассар, невозмутимый и спокойный у своей кассы, выглядит смутно развращенным (хотя на самом деле тихий семейный человек, которому просто свезло походить на Руди Ловэла, моего старого корешка из Лоуэлла, Массачусетс, у которого в четырнадцать была такая вот репутация из-за многих его amours [15] , а также он носил тот же парфюм неотразимости). Не говоря уж о Даниэле Маратра, другом кабатчике, некоем чудном высоком еврее или арабе, в общем, семит он, чье имя звучит трубами под стенами Гранады: и благовоспитанней доглядчика за баром нигде не увидишь.

В баре такая женщина, милая сорокалетняя рыжая испанка, amoureuse [16] , которая мной как-то по-настоящему проникается, хуже того – и принимает меня всерьез, и на самом деле назначает нам свидание, чтобы встретиться наедине: я напиваюсь и забываю. Из динамика льется нескончаемый американский современный джаз с пленки. Чтоб как-то оправдаться за то, что забыл встретиться с Валарино (рыжей испанской красавицей), я покупаю ей на Quai гобелен, у юного голландского гения, десятка (у голландского гения, чье имя по-голландски, Бере, по-английски означает «причал»). Она объявляет, что переделает всю свою комнату из-за него, но к себе меня не приглашает. Что я бы с нею сделал, в сей Библии будет непозволительно, однако читалось бы оно ЛЮБОВЬ.

Я так злюсь, что иду в кварталы блядей. Вокруг роится мильон апашей с кинжалами. Захожу в вестибюль и вижу трех дам ночи. Со злонамеренной английской ухмылкой объявляю «Sh’prend la belle brunette» (Беру хорошенькую брюнетку) – Брюнетка протирает глаза, горло, уши и душу и говорит «Хватит уже с меня такого». Я с топотом удаляюсь и вынимаю свой ножик Швейцарской Армии с крестом на нем, ибо подозреваю, что за мной следят французские гоп-стопщики и бандиты. Сам себе палец порезал и кровищей все вокруг залил. Возвращаюсь к себе в гостиничный номер, заляпав кровью весь вестибюль. Швейцарка теперь меня спрашивает, когда я уже съеду. Я отвечаю «Уеду, как только удостоверю свою семью в библиотеке». (А про себя добавляю: «Да что ты знаешь про les Lebris de Kеrouacks и девиз их Люби Страдай и Трудись, тупая ты старая Буржуазная кошелка».)

И вот я иду в библиотеку, la Bibliothеque Nationale [17] , проверить список офицеров в Армии Монкальма, 1756, Квебек, а также словарь Луи Морери, а также P`ere [18] Ансельма и т. д., всю информацию о королевском доме Бретани, а этого там вообще нет, и наконец в Библиотеке Мазарини старая милая мадам Ури, главный библиотекарь, терпеливо объясняет мне, что нацисты разбомбили и сожгли все их французские бумаги в 1944-м, а я про это в своем рвении позабыл. И все равно чую в Бретани что-то подозрительное – Явно же де Керуак должен быть где-то во Франции записан, если его уже записали в Британском музее в Лондоне? – Я ей это говорю —