Землетрясение - Амфитеатров Александр Валентинович

Так вот этот Мальтен рассказал мне следующее приключение. Его двоюродный брат, унтер-офицер индийской армии, в одно прекрасное воскресенье отправился из Калькутты на загородную ферму, в гости к приятелю. На ферме он застал праздник; к вечеру было пьяно всё — господа и слуги, англичане и индусы, люди и слоны. Кузен Мальтена — человек, склонный к поэтическим настроениям, даже стихи пишет. Чуть ли не ради поэтических впечатлений и угораздило его попасть именно в индийскую армию. Отдалясь от пьяного общества, он одиноко стоял у колючей растительной изгороди, смотрел на закат солнца и, как очень хорошо помнит, обдумывал письмо в Ливерпуль, к своей невесте. Именно на полуслове: «…ваша фантазия не в силах вообразить, дорогая мисс Флоренса, неисчислимые богатства индийской флоры и фау…», он слышит позади себя тяжкие и частые удары. Точно какой-нибудь исполин сверхъестественной величины и силы, Антей, Атлас, с размаху вбивает в землю одну за другой длинные сваи. Не успел мечтатель обернуться, как его схватило сзади что-то необыкновенно крепкое, могучее, эластическое, подбросило высоко в воздух и, помотав несколько секунд, как маятник, с силою швырнуло в иглистые кусты алоэ — полумёртвого, не столько от боли, сколько от ужаса непонимания и незнания, самого опасного и могущественного из ужасов: его описали в древности Гомер и Гезиод, а в наши дни со слов Тургенева — Ги де Мопассан. Беднягу с трудом привели в чувство. Разгадка происшествия оказалась очень простою: один из рабочих слонов фермера добрался до кувшинов с пальмовым вином, опустошил их, опьянел и пришёл в ярость. Мундир унтер-офицера привлёк внимание хмельного скота своей яркостью, и кузен Мальтена стал его жертвой… Такого разнообразия индийской фауны не только мисс Флоренса, но и сам горемычный жених её, конечно, не мог себе ранее вообразить!.. Ощущение нежданно-негаданно схваченного слоном солдата, в ту минуту, когда он не только не думал о каком-нибудь слоне определённом но, вероятно, позабыл и самую «идею слона», вероятно, было близко к ощущениям человека в первый момент землетрясения.

Был ясный и жаркий полдень. Мы, пансионеры H^otel de France, в Пере, только что сели завтракать. Рядом со мною сидел также русский — адвокат из Петербурга, весьма оригинальный господин: спирит, мистик и… специалист по бракоразводным делам. Четыре часа спустя, я должен был расстаться с Константинополем и ехать морем в Пирей. Вещи мои были уже увязаны. Мы рассчитывали весело посидеть за завтраком на прощанье и устроить хорошую отвальную. Хозяин гостиницы, милейший Herr Frankl, лучший из венгерцев, каких посылал мне Бог навстречу, притащил по обыкновению новый, только что полученный с почты номер «Neue Freie Presse» и принялся политиканствовать. Этому человеку не гостиницу бы содержать, а первым министром быть, либо, по крайней мере, президентствовать в какой-нибудь маленькой завалящей республике. И вдруг началось…

— Что это? — поразился мой сосед, прислушиваясь к трепету пола, внезапно задрожавшего под нашими ногами.

— Вероятно, пушки едут, — спокойно возразил ему один из пансионеров, французский commis-voyageur.

Но трепет перешёл в размахи.

Я узнал старого знакомого, встал и сказал по-итальянски:

— Господа, бегите на улицу… Здесь нельзя оставаться… Это не пушки, это землетрясение.

Зал опустел мгновенно.

Я никак не могу сделать привычки к землетрясениям, но у меня есть некоторая опытность, как их переносить и какие меры надо принимать, чтобы от них не то, что но погибнуть, — уж если судьба пропасть, так пропадёшь всенепременно! — а всё же перед погибелью хоть немного побарахтаться. И вот я остался один в готовом разрушиться доме, с ясным, холодным и отчётливым сознанием в уме, что переживаю сильное землетрясение, и что землетрясение это, по всей вероятности, смерть.

Слово «трястись», казалось бы, слово довольно определённое: «трясётся» значит «быстро колеблется вертикально, сверху вниз». Но для землетрясения такого определения мало. Землетрясение является трясением только в первой своей атаке, когда подземный удар приближается, но ещё не разразился. Вы чувствуете под ногами дрожь; от неё начинают дребезжать стёкла в окнах, подпрыгивает посуда на столе. Только что вы подумали, что, вероятно, по улице провозят тяжёлую кладь, или тянется артиллерийский обоз, только что собрались обругать архитекторов и хозяев, зачем строят такие шаткие дома, — как вас оглушает неистовый стихийный вопль рассвирепевшей матери-земли… Да! вопль, рык, пожалуй, стон, но непременно звук, связанный с понятием о живом существе. Это не стук, не грохот, не гром, не рёв морской бури, не пушечный залп, не рокот горного обвала, но живой голос, пугающий вас прежде всего именно своей жизненностью. Более всего он походит на крик огромной толпы — злобный или радостный, всё равно: когда кричат десятки тысяч, разница теряется; толкаясь в толпе под Ходынкою, во время знаменитой катастрофы 1896 г., я думал. что слышу «ура», а это вопили в десяти саженях от меня попавшие в давку люди. Помню ещё: смотрел я зверинец, с великолепным подбором медведей. Их было штук шесть. Вдруг они из-за чего-то перегрызлись и мгновенно наполнили дощатый балаган зверинца свирепым рыком. Это был, пожалуй, из всех звуков наиболее похожий на вопль землетрясения. Жизненность этого вопля такова, что, когда я услышал его впервые в Тифлисе, я подумал сперва, что на улице разыгрывается какая-нибудь армянская манифестация. Я был занят, писал что-то… вдруг — ррр… Изумлённый вскакиваю от стола, и первым моим словом было: это что ещё за безобразие?! Но в ту же минуту на голову мне посыпалась штукатурка, заставившая понять, что дело идёт не о безобразии, а о несчастье.

Раз вы услыхали страшный голос земли, вас уже не трясёт, но шатает колебания происходят не сверху вниз, а из стороны в сторону, продольными взмахами слева направо, справа налево. Сравнить это опять-таки не с чем. Некоторые пробуют сравнить с качкой при хорошем шторме. Нет, это не то. Мне случалось выносить сильные качки. Не говоря уже о том, что они не возбуждали во мне никакого ужаса, а были только любопытны, самое ощущение нетвёрдости пола под ногами — иное. Как бы ни были сильны размеры качки, она всё-таки качели: размах вверх, стремительное падение вниз. И это совершенно регулярно: секунда на взлёт, секунда на нырок. У вас захватывает дух, вам трудно стоять на ногах, но вы не теряете головы: вы очень хорошо понимаете, что с вами делается, и за какую верёвку вам надо ухватиться, чтобы не полететь кубарем по палубе. Когда же землетрясение начинает шатать дома, у вас в голове начинается страшный сумбур; этого избежать не может самый хладнокровный человек. Дело в том, что тут нет последовательных нырков и взлётов, порядок которых можно и должно сознавать и к которым можно приготовиться. А просто так: вас, положим, неожиданно опрокинуло спиною на стену; пребольно ударившись о неё, вы, однако, рады, что нашли, хоть со вредом для собственных костей, точку опоры. Но едва обрадовались, вы уже не стоите, а сидите на полу, он же из ровного стал круто покатым; стена из-под вашей спины ушла, и вы едва догоняете её своим затылком. В то же время вы видите, как на вас надвигается противоположная стена со всеми её картинами и канделябрами; они пляшут на своих гвоздях, готовые сорваться. Вы закрываете глаза в сознании, что ещё мгновение — и вы покойник, но вас перешвыривает в угол, совсем вами неожиданный. Вы бросаетесь прочь из угла, потому что чувствуете, как его стороны стремятся одна к другой, как он из прямого готов сделаться острым, сдавив ваше тело на все градусы своего сокращения. С невероятным усилием держаться на ногах, в счастливый промежуток страшной тряски, вы выскакиваете на лестницу и не отдаёте себе отчёта: что это? никак я уже внизу? когда же Бог помог? Видите позади себя пляшущие ступени, рухнувший карниз, обломанные перила… Всё это переживается, чувствуется, думается, исполняется в срок нескольких секунд.

В Тифлисе, где был мой первый дебют по землетрясениям, меня учили: если застигнет вас в доме, надо немедленно стать в дверях или на подоконнике: окна и двери якобы разрушаются последними из составных частей дома. Может быть, это и так, но самая хорошая теория весьма часто оказывается трудно приложимою на практике. Я только что, повинуясь тифлисскому совету, выбрал себе пункт спасения в выходных дверях, как вдруг, на счастье своё, взглянул вверх и увидал, что над головою моею дрожат готовые обрушиться ступени и перила парадной лестницы. Я забыл всякую теорию, отложил в сторону все спасательные затеи, кроме быстроты своих ног, и в два прыжка очутился на улице.

Шатания земли замерли; остался только лёгкий трепет. Переулок гудел стонами и воплями; бежали мужчины без шляп, без сюртуков, растерзанные женщины, — кто в чём попало. Константинопольские дамы дома не стесняются туалетом; измученные жарою, они по целым дням валяются в своих тёмных спальнях, причём, разумеется, заботятся об одном — как можно более облегчить себя от одежды. Так как землетрясение приключилось немного позже полдня, поистине палящего, то легко представить, в каких наивных костюмах застало оно и выгнало на улицу злополучных красавиц Перы и Галаты. В саду Aux petits champs, куда сбежалось спасаться общество Перы, самыми приличными дамами оказались горничные, продавщицы из лавочек, магазинов, кельнерши пивных, то есть женщины служащие, обязанные с раннего утра быть одетыми. Что же касается барынь… право, мудрено придумать художника, который бы рискнул утешить публику точным изображением их группы в первые минуты по землетрясении. Наконец, нашлись решительные люди, сжалились над конфузом бедняжек: вошли в ещё трепещущие и готовые рухнуть при следующем подземном ударе дома, набрали пледов, платков, манто, первых, какие под руку попались, и прикрыли горемычных «Ев поневоле».

Горничную нашего отеля угораздило свалиться мне на руки в глубочайшем обмороке, и мне, попав в рыцари тоже поневоле, пришлось удирать из узкого и опасного переулка, спасая не только свою собственную особу, но и волоча добрых пять пудов бесчувственного тела. Это, конечно, значительно задерживало мою рысь, и ни один галерный каторжник, я думаю, не проклинал свою тачку сильнее, чем я свою толстомясую ношу. С завистью поглядывал я на спины моих товарищей по отелю, а в особенности на спины нашего хозяина и отельной прислуги, улепётывавших налегке с быстротою скаковых лошадей. Вот, когда я практически понял значение гандикапа наших спортсменов. Наконец, дотащился и я до сада и сложил на землю свой груз… боюсь, что с меньшею бережливостью, чем требовало того истинно христианское милосердие: по крайней мере, толстомясая девица что-то уж слишком скоро пришла в чувство и стала водить вокруг себя дикими глазами, ощупывая себя: жива, мол, я, или уже на том свете? Кругом — дикое отчаяние, во всех его градусах, от обмороков до истерического хохота, от коленопреклонений и молитв до проклятий и богохульства; дети, к удивлению, вели себя лучше взрослых. Словно — в морской качке. Дети очень редко страдают от морской болезни, и часто, когда весь пароход уже обращён волею Нептуна в юдоль стенаний, рвоты и проклятий, ребята, как ни в чём не бывало, резвятся на юте. Встреча с Мальтеном послужила мне твёрдою точкой опоры в круговороте искажённых лиц и горестных звуков и спасла от возможности заразиться паникою, подавляюще царившей над садом. Кроме Мальтена, вёл себя довольно спокойно петербургский адвокат. Но его спокойствие было какое-то жуткое, фаталистическое. Он стоял без шляпы, борода его веяла по ветру, глаза горели мистическим огнём. Я окликнул его. Он вздрогнул.