Степное чудо. Преображенец. - Шмелев Иван Сергеевич

Лобъ чистый, не так чтобы высокиiй, а какъ бабѣ пригожей полагается. Брови…

Ну, и брови! А какъ глянулъ во все лицо, – и жуть пропала.

– Ну и баба была… прiятная баба! – думаетъ Родивонъ. – Маленько на Дарью мою похожа. Грудь-то – гора! десятерыхъ прокормитъ…

Очаровался Родивонъ надъ бабой – и про колесо забылъ.

– Эй, родная!.. – позвалъ тихонечко, чуть не плачетъ. – Да кто же это надъ тобой такъ..? Да его, прямо…

Отозвалась баба – застонула. Дрогнули – поднялись рѣсницы, и зашлось въ Родивонѣ сердце: глянула на него полными слезъ глазами.

– Бабочка ты сердешная… – заплакалъ Родивонъ, припалъ на колѣни, – да чьихъ ты будешь-то? да откудова ты сюды попала?.. Всѣхъ бабъ здѣшнихъ знаю, а тебя и видѣть не видывалъ! Да кто жъ это надъ тобой намудровался, наиздѣвался такъ?..

Глядитъ баба на Родивона, какъ святая икона…

– О-о-охъ… – стонетъ, не сводя глазъ, – дѣти родныя…

Закрыла глаза, – и пошло по лицу, какъ облако.

– Обмерла… – думаетъ Родивонъ. – Дѣти?!.. Ахъ, сукины дѣти…а?!.

Поглядѣлъ на бабу… Ку-да ее донести – саженная! Постоялъ-постоялъ, шапку помялъ…

– Ладно. Схожу за колесомъ, объявлю. Дадутъ подводу, – можетъ, еще отходишься…

Взглянулъ на лицо…

– На-врядъ… Житья-то твоего осталось до вечера.

И пошелъ отъ нея, скушный.

Идетъ и думаетъ:

– Мать-то такую, расчудесную!.. За что жъ они ее такъ испозорили, а? Можетъ, дѣлится начали?..

Выбрался Родивонъ из лога, оглянулся. Лежитъ баба, не движетъ, полсапожки ясными гвоздочками играютъ.

Подумалъ:

– А вѣдь неладно такъ-то… Народу всякаго шляется, еще разуютъ? А полсапожки важнецкiе. Сыму-ка я съ ее полсапожки, для сохранности?…

Воротился къ бабѣ, сталъ легонечко съ ее полсапожки стаскивать. Тянетъ да приговариваетъ:

– Для сохранности я-то, не сумлѣвайся. Можетъ, и чуешь ты, голосу только подать не можешь? Такъ вотъ, ей-богу грѣха на душу не возьму, Микола-Угодникъ видитъ! Убогова человѣка да разувать… Я Дарьѣ своей намедни справилъ, только гвоздочки дороги… А ихъ, сукиныхъ сыновъ… мы сыщемъ!.. будь покойна.. сыщемъ!..

Лежитъ баба – не шолохнется.

– И съ чего жалѣю-то я тебя такъ, а? И съ чего ты прiятная такая?.. Надъ матерью такъ..! Ну, бываетъ… ну, поскандальничаютъ, поохальничаютъ… ну, вдарятъ разъ…

Касьяшка намедни старухѣ руку полѣномъ перешибъ… дакъ онъ на всю деревню одинъ такой! Бога-то еще помнимъ. Коли слышишь, вотъ тебѣ сказъ: для-ради сохранности разулъ! Ну, и полсапожки!.. Подковки, никакъ, серебреныя?.. больно свѣтлы?..

Вышелъ Родивонъ на дорогу, полсапожки за верха держитъ. И что за диво?! И матерьялецъ легкiй, а оттянуло руку! Опустилъ полсапожки наземь, а нога сама въ полсапожекъ лѣзетъ! Влѣзла с сапогомъ, а все свободно!?..

Подивился Родивонъ, всунулъ другую ногу. Попробовалъ ступануть, – не сдвинешь! Испугался тутъ Родивонъ:

– Охъ, не простая баба, не человѣческая!..

Скинулъ полсапожки – бѣжать! И слышитъ за собой: топы-топы… Оглянулся, – за нимъ идутъ! Схватил себя Родивонъ за шапку… – мать родная! Идутъ полсапожки къ нему, болѣ сажени забираютъ! Не убѣжишь. Да и бѣжать не можетъ: свело ноги.

Дошли до него – и стали.

Покрестился Родивонъ, закрестилъ полсапожки, – стоятъ, не движутъ. И отлегло отъ сердца. Вспомнилъ: крестъ вѣдь на ней видалъ!

– Литой крестъ! А полсапожки я для сохранности. Стало быть, ей желательно, чтобы полсапожки ейные въ сохранности у меня остались… Охъ, не простая баба!..

Взялъ полсапожки уважительно, – руки о травку вытеръ, – пошелъ про чудесную бабу объявить. Зашелъ за изволокъ – нѣтъ его…

* * *