Южный Крест - Бонч-Осмоловская Марина Андреевна

Тогда... начался бег... от тебя, от твоих глаз, пальцев, губ, бег от нежности поцелуев твоих и обвала страсти моей, бег в небытие, в жизнь без тебя. Нельзя смотреть на тебя, ждать, трогать тебя, ничего нельзя, мне нельзя.

И вскрикнула тихо жизнь Лота - жена, И солью оделась как тогой она.

(Стихи Е. Тыкоцкого)

Сколько лет минуло с той поры. Сколько лет я бегу от тебя, сколько лет я несу эту тогу. Где я и кто я? Вот вокруг чужая страна, вот вокруг чужие, холодные люди. И рядом со мной сидит женщина. Если спросить ее, она скажет, что жена мне. Пусть так. Я виноват и не должен был. Сколько вещей нельзя было делать. Я не должен был приходить, встречать, любить и, может быть, жить. Вокруг ночь, вокруг миллионы, кому можно было любить, а также те, кому нельзя. Бесконечно и бессвязно я возвращаюсь к тебе, незабвенная радость моя. В этом нет смысла, все это пустое и пусто во мне, но нет покоя годам, проведенным без тебя. Прошлое жизни моей и блуждающие тени плетут нить пути, намечая шаги затерявшегося в сумерках среди зыбких огней, обманом завлекая в бесплодные края, источая надежду и разрушая сердце. Что потерял ты на том берегу, что за знаки ловишь ты в столбняке холода, прижавшегося к тебе всей грудью. Закрой глаза и забудь.

И вот рядом моя жена, женщина, что взялась изменить все в моей жизни: память, мысли и поступки. Нельзя сказать, что это ей не совсем удалось. Все, что делает этот человек, он неизменно доводит до логического конца. В ее решимости быть со мной, улучшить жизнь, исправить мои ошибки - неизбежность: приливов и отливов, бега электричек, размеренности утреннего расписания, вкуса рыбьего жира дней моего детства в тихом доме на полустаночке Бубна.

Мощь и энергия жены неукротимы. В те далекие времена, когда мы жили в Питере и мне постоянно не хватало времени на одну работу, в музее Мраморного дворца, жена ухитрялась работать на двух, бегая на преподавание в техникум, вдобавок, покупая съестные припасы на точках своих городских пересадок. Приезжала она домой, конечно, уставшая и, пребывая остаток вечера в состоянии активного труда, к ночи падала замертво. Все, что делает этот человек - он делает не для себя, и ее семья не умеет как следует оценить это.

Вот мы - наша дочка Динка и я - сидим дома одни. За нашими окнами медленно падает крупный снег. Он безвоздушный, как чудо, и кажется немного неестественным, как театральная декорация, потому что небо не ночное, а розовое и светящееся изнутри, как бывает, когда над вечерними огнями небо в поволоках туч. Мы любим быть одни, когда тишина и время ничем не омрачаются вокруг. Вот как сейчас: нежное кружение снега. Мне чертовски уютно в кресле. Оно дедовское, старое и очень глубокое. Когда-то бабушкин кот точил свои юношеские когти о его кожаные бока, что придало ему совершенно своеобразный узор. Динка сидит за большим столом под лампой не дыша: разглядывает марки. Очень тихо. Иногда под окошком пробежит мальчишка, подзывая своего пса, или вдалеке отзовется звоном бег трамвая. Я разглядываю огромный том "Искусство Флоренции", я тоже, как и Динка, не дышу. "Здесь прошелся загадки таинственный ноготь..."

– Что, папа?
– откликается Динка.

В прихожей прозвенел звонок: раз, два - значит, Лена. Динка сорвалась открывать, а я перевернул страницу. Вот он - Джотто...

Лена вошла вся в снегу.

– Привет, Ленок!

– Привет, привет. Да не на пол, там же хлеб! Эти чертовы автобусы, ждешь - ждешь, никак не сесть, а потом - вот тебе, пожалуйста, все руки оборвут. Дина, ты, я надеюсь, вымыла посуду?

Динка оторвала горбушку и забралась на свой стул.

– Я потом помою.

– Опять - нет. Как мне надоело слышать это каждый вечер!
– воскликнула Лена раздраженно.
– Руки, ты вымыла руки с улицы? И сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не уродовала хлеб!

Она включила верхние лампы, и комната осветилась безжалостным больничным светом. Потом, как обычно, пошла мыть руки. Когда она вернулась, я попросил:

– Выключи, я этот свет не люблю.

– Сидите тут в потемках - глаза испортите, - отрезала она.

– Так уютнее.

– Вечно ты интим разводишь, - заметила она досадливо.
– Нечего мне тут с вами. Ты что-нибудь приготовил?

– Нет, - я уставился на нее, - тебя не было, я и не знаю что.

– Так всегда: придешь измотанная, а потом торчи у плиты!

– Я помогу. А ты посиди, хочешь я чаю сделаю?

– Вечно эта вода! Сиди уж, все равно ты не знаешь, что надо делать, она рывком открыла холодильник и, прихватив пару свертков, двинулась к выходу: - Дина, чтобы немедленно начала мыть посуду, я тебя жду!

Динка растопырила ладошки и воззрилась на них:

– И чего это мама так ручки любит мыть, объясни мне на милость?

Я улыбнулся и притянул ее за острые плечики. Настроение у меня пошло вниз, стало муторно и... скучно. Я прильнул к Динке, подышал ей носом в ушко тихо, тихо, она посопела мне в щеку и побежала на кухню. Я сел на подоконник с ногами. Окна у нас овальные и огромные, почти во всю стену, а подоконники - широкие плиты пестрого мрамора. Старые Питерские комнаты... На подоконнике сидишь, как "птиц" на жердочке: вокруг сугробы, снежная гора запорошенной школы, а вдалеке, чуть справа, розовый силуэт Андрея Первозванного. Белое на белом. Розовое и белое в ночи... Красота-то какая...

Внезапно дверь распахнулась - в проеме появилась взъерошенная Лена:

– Ты брал мою прихватку?

– Нет.

– А кто же тогда? Ведь соседка не могла!
– заметалась Лена по комнате.
– Ты и брал, засунул куда-то и забыл!
– в ее тоне крепла решимость, глаза засверкали.

– Я правда не трогал. Мы тут себе сидели, - сказал я безнадежно.

– Она мне нужна. Срочно, понимаешь ты это!
– Лена вперилась в меня бешеным взглядом и закричала: - У меня там все сгорит!