Операция средней тяжести - Мельников Виктор Иванович

И вот, словно из далекого далека, чуть приглушенный шорохом времени, зазвучал, ширясь и наполняя комнату, густой шаляпинский бас. Это была ария Годунова, мятущегося, грешного царя Бориса.

Мелодия мощно нарастала и теснила душу Баталова. Звуки напоминали вопли кипящей, терзающей сердце совести, крики ужаса от сознания пролитой крови невинного ребенка... А звуки все ширились, заполняя пространство небольшого кабинета. Он сидел, прикрыв глаза, и полностью обратившись в слух. Звуки словно пронизывали все его существо, словно растворялись в крови. Побелевшие пальцы вцепились в подлокотники. Давно не испытывал подобных чувств.

Вдруг все оборвалось. Он открыл глаза и увидел перед собой стоящих коллег в белых халатах: большого и маленького, как Пат и Паташон - Шумилова и Головина. Молодой талантливый Шумилов, Василий Николаевич, а для Баталова просто Вася, был отличным хирургом и его постоянным ассистентом, негласно даже считавшийся преемником. Он старался во всем подражать шефу: в ведении дел, в почерке работы за операционным столом. Даже в том, что любил угощать персонал конфетами. Он и роста был высокого и двигался так же ладно, размеренно, как заведующий. Ну, а Головин... Виталий Георгиевич, напротив, был пухлый, маленький, неказистый. Врачебным талантом и рвением не отличался. В отделении его недолюбливали за скуповатость, хитрость и постоянный, с ухмылочкой, вопрос: "А что я буду с этого иметь?" Хотя работать с Головиным было можно. Не худший вариант. Втайне этот лысеющий старче мечтал скорее добраться до пенсии.

– Извините за вторжение, - виновато произнес Головин, взглянув на заведующего.

Баталов встал и выключил плеер.

– Прощу простить, коллеги. Что-то с самого утра потянуло на классику. Заряжаюсь, так сказать...

– Вот уж нашли чем с утра заряжаться, - улыбнулся Головин и сел напротив.
– Заряжаться лучше всего с вечера и совсем другой классикой...

Однако Вася Шумилов горячо возразил:

– Да бросьте вы... Это же силища, великий наш бас.
– Он в любых ситуациях был за главного.
– Это не то что бельканто какое-нибудь заграничное.

– Вот-вот, - Баталов тотчас откликнулся, чтоб поддержать разговор.
– У них там все тенора, тенора. А басов сроду не было.
– машинально переложил на столе деловые бумаги.
– Как Пирогов, к примеру, или Дормидонт Михайлов.

В коридоре стали слышны голоса, ходьба. Донесся грохот старой каталки, позвякивание посуды - больным привезли завтрак.

Баталов поднялся:

– Однако, коллеги, пора нам вспомнить о наших страждущих и болящих. Большие часы в углу зашипели, готовясь отбить девять тяжелых звучных ударов.

После обхода и короткого совещания на третьем этаже, у главврача, все вошло в обычную колею. День потек своим чередом. Его привычное течение было прервано, когда Баталов просматривал в рентгеновском кабинете еще не просохшие снимки больных. К нему подбежала Эмма, явно чем-то озабоченная.

– Алексей!
– окликнула она его.
– Там привезли больного... Тебе надо спуститься... По-моему, очень тяжелый случай.

Нехорошее предчувствие кольнуло Баталова. С досадой подумал: "Воистину, врач не знает, что его ждет в следующую минуту".

– Пошли!

В приемный покой Баталов шел быстро, широким шагом, так, что полы зеленого халата отлетали в разные стороны. Больничный коридор для его крупной, летящей фигуры казался узким и тесным. Эмма рядом с ним сейчас выглядела особенно маленькой. Постукивая каблучками, она еле поспевала за ним. Но он не обращал на нее внимания. Эмма остановила его:

– Алексей, я зайду в ординаторскую. Если что, я - там.

Он кивнул. В приемной комнате среди белого кафеля на клеенчатом топчане неподвижно лежало темное тело. С первого взгляда Баталов решил, что это бомж. Глаза пациента были закрыты, худые ноги в рваных носках поджаты к животу, небритое лицо безжизненно, вернее, мертвенно бледно. По этой бледности Баталов сразу и поставил диагноз - "лицо Гиппократа"- признак обширного воспаления брюшины. Больной тихо постанывал. Дежурная врач-терапевт, склонясь над столом, заполняла бумаги. Баталов громко спросил:

– Как ваша фамилия?

– Хэращенко...
– еле простонал тот.

– Колоритная фамилия, - ободряюще продолжил Баталов: следовало разговорить больного, и по ответам, по голосу понять многое, а может, даже и главное.

– У нас в Морынцях уси с такой живуть.

– Ну и как такой гарный хлопец оказался в нашем городе?

– На заработки приихалы, - отозвался больной.
– С сосидом.

– Так, так... Ляжем на спину... Теперь живот обнажим.
– Баталов присел на топчан, осторожно дотронулся пальцами до живота. "Доска!" - И давно болит?

– Да с Пасхи. Нанялися мы тут до местного богатея, а его и вбыли. А чего до жинки без грошей повертаться?

– Да уж... без грошей точно не стоит...
– лицо Баталова было сосредоточенно.
– Где больше болит? Тут? Тут?

– О-тут... Особо, если поем...

– И когда же ты поел в последний раз?

– Учора вечером. Пиво пыв.

– А еще что пил?
– Баталов начал сердиться.

– Горилку...

– Почему раньше не обратился?

– Та хто ж знав?..
– голос еле слышен.
– Напарник сказав - це не Украйна, в России лечат за груши. Разумил - так пройдэ.