В глухом углу - Снегов Сергей Александрович

И когда секретарь Юрочка читал заявление Игоря, вызванного после Лены, председатель всматривался в помертвевшего, собравшегося в комочек паренька, нервно сжимавшего кепку в руках. Все было ясно в этом взволнованном лице, во всем облике щуплого подростка. Председатель осторожно и ласково, словно ощупывая, коснулся этого несколькими добродушно-ворчливыми словами:

— Ладно… Ехать надумал, Аника-воин. Ни характеристики, ни рекомендации — бери, каким видишь! Мать у тебя, кажется? Один, что ли, у нее? Как она — не возражает против отъезда?

— Нет, что вы! Она в приемной. Очень прошу — спросите ее…

— Ну, Юрочка! Пригласи.

Суворина волновалась не меньше сына. Она присела на краешек стула, уперлась взглядом в председателя, угадывая в нем самое важное лицо. Председатель усмехнулся — вот, оказывается, откуда у паренька и этот размах чувств, и уверенность в себе, и страх, что другие не поймут тебя. Те же восторженные глаза, маменькин сын, маменькин — в хорошем смысле… На миг ему показалось, что он уже когда-то видел эту женщину, хорошо знал — может, встречал на строительстве тракторного или потом на Уралмаше? Он тут же отбросил эту мысль — где там, Сувориной в те годы было лет десять, от силы — двенадцать…

— Что же, товарищ Суворина? — начал председатель. — Сынок в большой полет расправляет крылья. Не будет трудно одной, а?

Суворина потускнела и поникла головой. Председатель коснулся слишком больного места. Она знала, что сын с ужасом ожидает — вот-вот мать расплачется. Она сдержалась.

— Не одной мне трудно, — сказала она, сморкаясь. — От всех матерей уходят дети. Я уже свыклась с мыслью, что этого не избежать.

— Ну, а он, Игорек? Тоже и ему нелегко придется одному. Жизнь — школа суровая. Как он, по-вашему, подготовлен?

И тогда она выпрямилась и посуровела. Председатель знал, что она скажет, но с удовольствием слушал ответ.

— Да, конечно, жизнь — школа… И ни за что не поручусь. А тут — да. Имени он своего не опозорит… А что трудно — ничего, надо ему и через это пройти…

Председатель, улыбаясь, смотрел на нее, он снова думал о бурных годах своей юности.

— Трудности! — сказал он. — Многие так воспитывают своих детишек, что в легкой жизни да удобствах чуть ли не смысл жизни… А мы, между прочим, в зиму тридцатого возводили крышу над сборочным цехом тракторного на Волге: холодюга, ветер — нож, пальцы в дырявых рукавицах примерзают к железу, и так по две, по три смены подряд — добровольно, под песню, даже оркестр играл!.. А в столовой пша да овсянка… Ничего, и здоровы были, и веселы, и счастливы. Начальство у нас сперва Иванов был, отчаянный мужик, природный партизан, потом Пудалов пришел, этот в латыни разбирался, как в русском, — тоже хлебал пшенную баланду и не жаловался. Все это казалось — чепуха, всякое там неустройство быта, одно было важно — дело, что мы делали… Вы, случаем, Пудалова не знали? Он и умер у нас там на работе — сгорел старик, можно сказать.

— Нет, Пудалова я не знала, — ответила Суворина. — Но я много читала о строительстве этого тракторного…

Председатель нагнулся к секретарю.

— Дай-ка путевочку… Уверен я в этом хлопчике!

Пока секретарь торжественно поздравлял Игоря с путевкой, председатель обменялся с Сувориной рукопожатие ем, полным понимания и сочувствия.

— Скажи, чтоб входил Ломакин, — шепнул Игорю Дмитрий.

С Васей разговоров не было. Еще меньше заняло времени вручение путевки Леше. Светлана убедилась, что никого не печалит отсутствие у нее московской прописки. Председатель улыбался, слушая ее путаный рассказ о провале на конкурсе. Зато с Внуковыми комиссия провозилась. Их вызвали обоих. Председатель, хмурясь вертел в руках трудовые книжки братьев. Младший ему мало понравился — в его угрюмом лице не было ничего, кроме неприязни и недоверия. «Из молодых, да ранний!» — подумал он и собирался уже произнести: «нет!», когда кинул взгляд на второго брата. Книжка старшего была еще хуже, он прожил больше на три года и больше успел нашкодить, чем младший, — иной за долгую жизнь не переменит столько мест работы, сколько успел этот молодой парень. И на лице его все пережитое оставило цепкий и точный след — нахальство и пренебрежение к другим переплеталось с приниженностью. Но не только эти, очевидные всем, черты, подтверждающие записи в книжке, увидел председатель. Его поразили умные глаза старшего Внукова, отблеск гордости, светившийся в них.

Секретарь покачивал головой, он не был уверен, стоит ли этим людям, к тому же не комсомольцам, вручать почетную путевку. Дмитрий не торопился высказывать свое мнение.

— Как же, Георгий Внуков, едешь продолжать теперешнюю свою жизнь или менять собираешься? — спросил председатель.

— А вы думаете, она такая хорошая, эта теперешняя моя жизнь, что и менять не захочется? Работать еду — вот что!

— Работать… Намерение неплохое. А кто поручится, что будет так, а не по этому? — он шлепнул ладонью по книжке.

— Вы, конечно, можете не верить. Вполне законно…

— Твое решение, вербовщик? — обратился председатель к Дмитрию. — Берешь их к себе на строительство?

— Думаю брать, — осторожно сказал Дмитрий.

— Даем путевки, — решил председатель. — Двадцать один год — это начало, а не конец пути, тем более — восемнадцать. Если и вступили в жизнь не с той ноги, можно еще сменить ногу — так, что ли, товарищи Внуковы? Езжайте, будем следить за вашими успехами!

Георгий старался не показать, что обрадован. Он вышел с поднятой головой. Брат плелся за ним. Георгий кивнул Вере.

— Тебя, Верочка! — Он не удержался от шутки — Ну, этот председатель — габаритный мужик. Мял, как тесто на хлебозаводе. От беседы с таким даже вставные зубы разболятся.

Председателю не понадобилось долгих расспросов, чтоб определить причины, принудившие Веру к отъезду. Он усмехнулся. Старательно нанесенный слой пудры не мог скрыть собственную краску щек.