Год Змея - Лехчина Яна

— Хьялма!

— И ты попросишь Сармата о встрече, — произнёс жёстко. — Весной. На северо-восточном берегу Перламутрового моря, у Рудного излома, принадлежавшего твоему отцу.

— Нет, умоляю, — ногти Ингерды впились в кожу предплечья. — Всё, что угодно, не это. Хочешь — режь меня, рви, наизнанку выворачивай, но я не заманю Сармата в ловушку.

— Заманишь. — Хьялма потерял друзей, братьев, любимую женщину и ребёнка — что могло его тронуть? — Мне нужно, чтобы это письмо написала твоя рука. Дрожащая, слабая. Ты не знаешь пыток, и если понадобится, я прикажу тебя пытать. Не как свою мать, а как изменницу. Пусть письмо, которое получит Сармат, будет запятнано твоей кровью.

— Нет! — Жемчугом блеснули зубы. Лицо перекосилось в судороге. — Я не стану его гибелью.

— Конечно, — медленно ответил Хьялма, захлопывая ставни. — Ты станешь его тюрьмой.

Между ними — всего один удар. Удар ухающего сердца, удар ритуального кинжала: кровь стучала в висках, и огонь пульсировал в лампадах, скользя по простыням на ложе, по подушкам, по волосам Малики, вьющимся у щек. Княжна занесла кинжал — лезвие войдёт в плоть одним рывком. Каким бы ты сейчас ни казался красивым, Сармат-змей, каким бы беззащитным, рука Малики не дрогнет. Любить так любить, ненавидеть так ненавидеть: сколько их, женщин, оставшихся в народных легендах? Тех, что резали завоевателей на их же постелях.

Остриё рванулось к шее, но успело лишь оцарапать, оставив багряную, княжьего цвета дугу, сочащуюся мелкими каплями крови. Сармат выгнулся и ухватил Малику за локоть, потом отшвырнул и грубо запустил пальцы в крупные кудри. Прежде чем он развернул её к себе спиной, Малика увидела его глаза — пылающие, злые и совсем не сонные. Рукоять кинжала выскользнула из пальцев.

Мерцали янтарно-гранатовые стены. В ходах Матерь-горы завывал ветер, и ему вторило гневное, рысье шипение Малики. Что же ты, Сармат-змей. Много бед наворотил и горя много принёс — слышишь? Пришло время платить — княжна пыталась вырваться и выплюнуть хоть слово, но чужое предплечье сдавило ей шею под самым подбородком.

А Сармат перехватил кинжал — и раскроил ей горло одним отточенным, привычным движением. Потом отпустил. Малика сжала рану, и между пальцев хлынула пузырящаяся, вязкая кровь. Запятнала грудь, подушки и простыни — судорога выломала ей руки, выпростала ноги. Прошлась по сухожилиям калёным железом: больно, больно, боль… И ничего не стало, кроме боли. Из мира вытекла вся краска, оставив после себя лишь тьму. Исчезло ощущение тепла, притупились отчаяние, страх и гнев — была княжна, гордая и статная, но вёльха, живущая в недрах колдовской горы, соткала ей смерть.

В горле Малики булькнул последний вдох. Грудь взметнулась и застыла, а чёрные, будто угли, глаза затянуло стеклянной плёнкой. В зрачках отразились огненные сгустки, танцующие в лампадах — они напоминали змей.

Сармат, сидя у края постели, почесал уголок рта рукоятью кинжала. А потом поднялся и зло сплюнул под ноги. Обхватил оцарапанную шею, оглянулся: лежала Малика Горбовна, прямая, со вскинутым подбородком. Её руки раскинуло на простынях. Волосы рассыпались медовыми волнами, и Сармат коснулся их кончиками пальцев. Эх, сволочь, какая была красивая. Горло перерезал, а всё равно — красивая, будто на алтаре. В смерти — торжественная, только чуть нахмуренная, с напряжённо вытянутыми стопами. Сармат нежно стёр с её щеки кровавую кляксу.

Он даже не сильно её изуродовал: красный серп, растёкшийся по коже. Не рваная рана от уха до уха. Кажется, княжна была одета так же, как в ту ночь, когда марлы собирали её к жениху — Сармат помнил эту рубаху, длинную, с бронзовым шитьём по вороту и рукавам. Ткань отдавала медовой желтизной. Всё, как в первую ночь, только вместо алого шнурка, некогда обвивавшего его жене запястье, — пятна крови.

Медовый и алый. Цвета Гурат-града.

Круг замкнулся. Колесо года продолжило свой ход.

Сармат невесело усмехнулся. Знал ведь, что так выйдет, знал, а всё равно поступил по-своему. Будто надеялся, что ухватит свою смерть за холку и поглядит, чьи у неё глаза. Ему следовало убить княжну гораздо раньше, как убивают диких зверей, чьи логова были разорены — надо же, мстить надумала. Дура. Не хотел её гибели раньше срока, так нет же, напросилась.

Нет, Малика Горбовна, — губы сломались в ехидной усмешке. Смерть Сармата ещё юная и беспечная, она гуляет в полях далеко отсюда. Если ему нужно каяться, то не перед тобой. И не к твоим коленям склонится его буйная голова — спи, Малика Горбовна, долго спи.

Сармат наклонился и ласково поцеловал её в лоб.

***

— Что твоя жена, Хозяин горы?

Хиллсиэ Ино не нуждалась в ответе. Сама ведь напророчила. Она сидела на длинном, застланном полотном сундуке — прямая и важная, в рогатой кичке. Убранная самоцветами и облачённая в свои лучшие одежды: лён и бархат, расшитые цветами мака и левкоя. На пол стекал длинный пояс. Летели узоры: корабли и косматые ветры.

Сармат сощурился, будто ему стало больно смотреть на блестящую, торжественную вёльху. Словно невеста на второй день свадьбы.