Как кошка с собакой - Жвалевский Андрей Валентинович, Пастернак Евгения Борисовна

Квашин взглядом извинился перед супругой и повернулся к Оле.

— Только внешне, Оленька, — улыбнулся он, — только внешне.

Здесь следовало добавить: «А ты вот совсем не изменилась», но Алексей молчал. То ли не сообразил, то ли сообразил и именно поэтому промолчал. Оля почувствовала, что еще полсекунды — и Квашин вернется к своей дуре Ирке. Разговор следовало продолжить любой ценой.

— Ты, говорят, по-японски разговариваешь? — ляпнула она первое, что пришло в голову.

Вместо ответа Квашин прорычал что-то длинное и явно угрожающее.

— Ой! Здорово ты ругаешься!

— Это не ругательство, — сказал Алексей, — это по-японски…

Но не договорил, а совершил совершенно немыслимое для прежнего Квашина действие: легко запрыгнул на стул, а с него на столик с закусками.

— Братцы! — крикнул он звонким и молодым голосом. — Есть тост! Прошу налить!

Братцы засуетились, разливая напитки себе и сестрицам.

— По-японски он звучит так… — и он снова зарычал.

Кажется, звуки были теми же, что и минуту назад. Народ тирада впечатлила.

— Круто! За такое грех не выпить! Переведи!

— Перевожу. Это значит… — Квашин задумался, и зрители невольно затаили дыхание.

«Ах, как хорош, — Оля чуть не застонала от обиды, — ему бы еще женщину соответствующую!»

Совершенно несоответствующая Ирка стояла в стороне и улыбалась как-то по-детски.

— Нет, — сдался Алеша, — не переведу. Но смысл такой: «Спасибо женщинам, которые создали из нас мужчин». Спасибо, родные! Благодаря вам мы стали такими, какие мы есть!

Эту пламенную речь прервал шум со стороны бара. Все разом повернулись… Оля поняла, что сейчас провалится от стыда не только сквозь землю, но и вообще сквозь всю нашу галактику.

Ее несравненный муж барахтался под стойкой в обнимку со стулом.

Надо сказать, эта картинка вызвала тишину не менее глубокую, чем недавняя пауза Квашина. В гробовом молчании Макс с трудом поднялся, нашарил на стойке стакан с чем-то коричневым (явно не с кофе) и объявил:

— Правильно! За присуствущих здсь дам! За твою жену, Лешка!

Оля изо всех сил старалась не плакать. Не плакала после того, как пьяный Макс выползал из-под стола, куда свалился после своего последнего тоста. Не плакала, когда муж посылал ее куда подальше, а она пыталась уволочь его с банкета.

Не плакала, когда он сначала отказывался грузиться в такси (хорошо, добрые люди помогли), а потом отказывался из него вылезать.

И только дома, глядя на бесформенную тушу в коридоре (дальше волочь ее уже не было сил), вдруг заскулила, зажимая рот рукой, и перестала сдерживать слезы.

Это не могло быть правдой! То, что случилось, могло случиться со всеми, но только не с ней! У нее же все было распланировано, вся жизнь расписана…

Оля хотела выпить чего-нибудь крепкого, но дома спиртного не водилось. Пришлось прибегнуть к старому способу успокоить нервы. Оля почистила морковку и принялась старательно ее обгладывать, оставляя напоследок самое вкусное — серединку.

«Ничего, — подумала она минут через десять, — нам всего-то сорок семь. Не семнадцать… но и не пятьдесят! Еще есть шанс сделать из него человека. Вот с завтрашнего дня и начну!»

Гора размером с Эверест упала с плеч, Ольга вздохнула с облегчением — и тут же поперхнулась куском морковки. Она кашляла и кашляла, уже начала паниковать, как вдруг тяжелая мужнина рука опустилась на плечо:

— Ну что такое?

Ответить Ольга не могла, только тыкала трясущимся пальцем в гортань.

Макс легонько постукал ее по спине.

— Морковка чертова, — наконец просипела Ольга. Потом посмотрела на недогрызенную оранжевую кочерыжку, размахнулась и вышвырнула ее в распахнутое по случаю июньской жары окно. — Не в то горло попала.