Остров - Васильев Михаил Иванович

Они промчались между двух заборов, туда, где ничего интересного раньше не было. Внезапно стало светло, здесь сияло солнце. Далеко внизу блестело ярко освещенное озеро, которого никогда здесь не было, длинное и узкое, одним концом уходящее за горизонт. — "Лебединое озеро? Может они здесь танцуют прямо на воде?" — Он опять ощутил, как тут блаженно тепло.

Их нетерпение становилось все сильнее. Волшебным образом они перенеслись на другую сторону. Здесь у самого среза воды, как в какой-нибудь Венеции, стоял сплошной ряд дверей из стекла и лакированного дерева — почти мебельных, совсем городских. — "Дачи", — решил он. Наверное, в стремлении уединиться с девушкой, он одну за другой стал открывать двери. Чужие двери. Одни поддаются, другие — нет. Закрыты.

"Тут закрыто — тут открыто, — бормочет он что-то, оказывается пытается скрыть смущение. — Тут пусто — тут серебряные ложки лежат. А здесь и серебряных ложек нет."

Балерина почему-то звонко смеется. Опять какой-то непонятный юмор.

Он почувствовал, что видит это, уже проснувшись, что он опять в гамаке с тряпьем на острове Мизантропов.

"И снова время действия- наши дни", — Долго лежал в темноте, улыбаясь, восстанавливая в памяти забывшиеся эпизоды сна. Внутри оставалось тепло — сохранилось после того мира, где он побывал.

"На самом краю жизни оптимистом стал. Все на чудо надеюсь, старый дурак…"

Сев в гамаке, он смотрел на свои худые желтые ноги:

"Жалко все-таки себя. Ведь у меня ничего, кроме самого себя, нет… Сейчас бы не только с удовольствием, со счастьем бы закурил. Теперь стало понятно почему приговоренные просят покурить на прощание."

Запах гнили напомнил, что еще сохранился ямс и батат. Сняв крышку, он заглянул в кастрюлю. Суп из головы дундука. Теперь, наверное, суп поминальный. Из-под стола вытащил бутыль, заткнутую косточкой авокадо. В кружку полилась шипящая влага. Самодельное вино из сахарного тростника и тропических плодов, сейчас на вкус густое от дрожжевых бактерий.

"На сорок дней будет как раз, — подумал он. — камин растоплю, буду пить, — процитировал он кого-то. — Растоплю что есть, а пить не буду — на поминки останется. Людям."

От подобной благородной мысли даже подступили слезы:

"Пусть скажут: постарался человек, думал о своем будущем."

Огонь осветил тесное пространство чулана. Он разжигал щепки в очаге сингапурскими долларами с головой льва, еще какими-то деньгами, листовками, завалявшимися бумажками, рассматривал и кидал в огонь, ненужный уже хлам. Теперь хлам. Все не кончающиеся хлопоты, он как будто собирался в дорогу: "Теперь к следующим пределам. Как много лишних вещей накопилось за жизнь."

Он привык выживать, отступая и прячась и вот сейчас отступать некуда. Вчера вечером, почувствовав желание спать, он, оказывается, понял, что прямо сейчас он может не засыпать, а сразу умереть. Появилась возможность. Альтернатива: спать или утопиться. Поддаться желанию или уничтожить все, вместе с желаниями, зачеркнуть. Странное было ощущение — никогда никем, само собой, не названное. Есть, оказывается, ощущения не получившие названия. Почему-то вспомнилось свое первое появление на этом острове, первый шаг, ощущение белого песка под ногой.

"Ладно, пора. У меня дела, умирать пора… К смерти все готово", — Оказывается, он опять процитировал кого-то. Ахматову.

Его последний домик остался позади — ,составленный из бамбука и щелей, светился в темноте, как китайский бумажный фонарик — значит, он не погасил печку. Может, надо было поджечь его — оставить памятник себе?

"Ладно, не возвращаться же… Мамонт не возвращается никогда. Муфте дом оставлю. Ну вот, будущее заканчивается. Закончился бой с собой, — красиво подумал он. — Тяжелый я был, серьезный такой, противник. Уже имею право говорить о себе в прошедшем времени."

Он остановился у зарослей: кустов, переплетенных травой, какого-то тропического дурнотравья. За ними — кладбище, предоставленное само себе. Природа торопится разрушить все старое, устаревшее, оставленное ей на милость. Там те, куда-то ушедшие, облегченные от страха смерти.

"Этих людей уже нет, вышли на предыдущих станциях", — В планах было оставить автомат на могиле Аркадия, но туда, как оказалось, было не пробиться. Красивый жест не получился. Напрягшись, он кинул автомат как можно дальше и ближе к могиле.

"Где вы сейчас бродите, бродяги? — пробормотал Мамонт. — Ты, Аркашка, меня не видишь, а я теперь никуда не годный старик. Потерял уважение к себе. Скоро будем вместе сидеть на коленях у святого Авраама. Ставлю точку. Почему кто-то за меня должен точки расставлять? Сначала думал на пальме повеситься или из автомата застрелиться, а потом решил в море уйти-, на дно, получается. Хорошая смерть, почетная, и знакомых там много. Лучше, чем лежать в лесу кучей опарышей, позориться перед людьми." До сих пор как-то не ощущалось, не верилось в то, что он говорил.